— А ты обманщица, прекрасная леди. Тебя гнетёт совсем не это.

— Ты же не хочешь, чтобы я с тобой обсуждала свою работу?

— Поскольку я украл тебя на свидание — то да, я согласен ответить на несколько твоих вопросов.

Сказано было не для красного словца, в том смысле, что Линдр Эми украл в самом, что ни на есть натуральном виде. На глаза — черную повязку, снял с руки векторизатор, разоружил и унёс в джампе в неизвестном направлении. И даже не преминул сообщить об этом Змею.

Дескать, твою сотрудницу временно позаимствовал, обязуюсь вернуть в целостности и сохранности прямо в твои руки.

— Несколько это сколько?

— Давай, четыре. Из них один, так и быть глобальный, один касающийся личного, один касающийся тебя и один — твоего начальства.

— О… Тогда я начну с твоего первого предложения.

— Не третьего?! Ты какая-то неправильная женщина!

Эми усмехнулась, подалась вперёд, разглядывая спокойное лицо Линдра:

— Как ты относишься к Продавцу кукол?

— Продавец… с большой буквы?

— Я знала, что ты меня поймёшь.

Вот что-что, а понимать эту невозможную девушку мужчина отказывался. Русские всегда для него казались немного чересчур. Чересчур свободными, с душой нараспашку, с мозгами навыворот, с сердцем большим и горячим, и так легко ломающимся.

Патологически честные, болезненно лживые.

Врать было опасно, граф понял это сразу же. С девушки бы сталось подняться и уйти, а ему хотелось с ней поговорить. Романтический интерес присутствовал, также как и желание ущемить Змея, доказать ему, что не всегда женщины предпочитают этого чешучайтого. Особенно, когда они такие важные. Но…

Было и кое-что ещё. С ней можно было общаться на равных. Эми отлично понимала, кто за столом перед ней, но ни слова возмущения, ни каких-то обвинений. С ней было можно просто поговорить. Обо всём. А чем выше человек в преступной организации — тем меньше у него таких возможностей.

И не он один. Дон Диего Сервантес. Граф Монтесье — они тоже попались в ловушку рыжих глаз…

К тому же, он был мужчиной, ему хотелось бы произвести впечатление, подобрать какие-то слова, но в таких вопросах врать не хотелось:

— Гнусный он человек, и мерзкий. Те, кто причисляет себя… к «сливкам» преступного общества… Как я… или знакомый тебе дон Диего, или граф Монтесье, недавно почивший — мы брезгуем пользоваться его услугами. Некоторые кричат, мол, switch-еры деньги за это получают, но… они никогда не знают, что цель этого обмена — их смерть. И … ты как бы натягиваешь на себя шкуру чужого тебе человека. Начинаешь жить им, его увлечениями, его интересами. То, что всегда было для тебя важно — становится… не твоим. Не твоим делом. Не твоим хобби. Ты всегда любил жареную пиццу, а твой свитчер её ненавидел. Ненависть растёт, накапливается. И ты срываешься.

— Слышно… знание.

— Её звали Аня. Анютины глазки. Девушка, которая была свитчером для… другого человека. Она оказалась проданной куклой, — Линдр отвёл взгляд. — И я ничего не смог сделать. Ни я… ни Змей. Два могущественных человека, каждый в своей организации…

Эми ощутила, как в сердце снова кольнуло болью. Она только смирились, только нашла точку, центр спокойствия. И тут вдруг… какая-то Аня?! Сколько можно?! Сколько этот человек собирается её мучить?

Может быть, действительно его пристрелить? Чтобы сам не мучился и других не мучил?

— Значит, — спросила она, заставляя себя буквально силой вернуться к текущему разговору, — ты ненавидишь Продавца кукол?

— Ужасно, — развёл руками Линдр.