— Правильно, но это во многом светское занятие, вы не согласны? Компании на борту, развлечения ... — Женщины, которых вы берете в постель, мысленно добавила она.

  Митч прислонился к перилам крыльца.

  — В общем-то да. Но лично я люблю море за тишину. Если хотите, за другие горизонты. Все начинаешь видеть в истинном свете. За это же я люблю и монастырь. И то и другое дают равновесие.

  Его тон заставил Лейси поверить в искренность сказанного. Но она все еше не могла понять. Как он может с такими-то благородными, в сущности, взглядами не мучиться угрызениями совести, бросив женщину, носившую его ребенка?

   Вероятно, опять усомнилась она, это был не его ребенок.

   Не обольщайся, тут же одернула она себя, да и вообще не строй никаких предположений — ты же не знаешь обстоятельств. А расспрашивать его, конечно же, неуместно. Решив не развивать эту тему дальше, она только сказала:

   — Вы совсем другой, чем я представляла себе.

   На мгновение Митч расцвел улыбкой. Затем посерьезнел и вскинул на Лейси взгляд — прямой, без тени иронии.

   — И вы, Феррис, не совсем такая, как я предполагал.

  Лейси вся сжалась, ожидая, что сейчас он повторит все свои прежние предположения. Невелико удовольствие — выслушивать их еще раз. Насупившись, она дернула плечом и сосредоточилась на заусенице, пытаясь откусить ее.

  — По-моему, я начинаю понимать историю с тюленем.

  Лейси удивленно заморгала и недоверчиво уставилась на него. Он мрачно кивнул. А Лейси вдруг обнаружила, что расплывается в радостной улыбке.

  Что за глупость, рассердилась она на себя.

  Но продолжала улыбаться помимо воли. Наконец-то, наконец он увидел ее такой, какая она есть, а не такой, какой обрисовали ее дядя Уоррен и остальные родственнички, будь они неладны. И у Лейси возникло чувство, что на короткое мгновение души их раскрылись навстречу друг другу.

  Когда Лейси была ребенком, она ко всем приставала, чтобы ее свозили в Гнездо Буревестника. В детстве она, естественно, только со взрослыми могла попасть на остров.

  Отец обычно охотно выполнял ее просьбу. Роберт Феррис, человек, родной ей не только по крови, но и по духу, был отличным компаньоном, готовым к приключениям и жаждущим их. Он любил остров так же, как и дочь.

  Когда отец умер, Лейси продолжала слезно вымаливать поездки на остров. Но часто безуспешно. И, конечно, уже никогда не возвращалась радость, которую получали в Гнезде Буревестника две одинаково настроенных души.

  С каким нетерпением она ждала, когда же дядя Уилбур, или дядя Винсент, или кто-нибудь из кузенов соблаговолит сопровождать ее! Но они никогда не наслаждались этими путешествиями. По-настоящему не наслаждались.

  — Разрешите мне поехать одной, — упрашивала она.

  — Ехать одной слишком опасно, — твердили дяди.

  Всякое может случиться, всего не предусмотришь, заводили они все ту же песню.

  А теперь, подумала Лейси, получается, что свою старую, навязшую в зубах песню они пропели наоборот, если заманили ее сюда.

  Но с того дня, как умер отец, и пока ей не исполнилось восемнадцать, она зависела от их милости.

  И когда наконец в свой восемнадцатый день рождения она впервые приехала на остров одна, ей это страшно понравилось. Отныне у нее был свой собственный, только ей принадлежавший рай. Ее особый, неповторимый эдем.

  С тех пор она никого не просила и даже не приглашала составить ей компанию. Лейси предпочитала сохранять Гнездо Буревестника только для себя одной.

  Мысль о том, чтобы целую неделю прожить на острове с Митчем Да Сильвой, совсем недавно приводила ее в ужас.