В дальнейшем ужин прошел под непрекращающийся бубнеж Шувалова, который уже начал планировать осуществление такой замечательной идеи, что пришла ему в голову совсем внезапно. Когда ужин подошел к концу, я отпустил Петра, попросив Воронцова остаться, под предлогом, что мне хотелось бы обсудить с ним тут книгу, что он мне утром дал почитать. Шувалову это было не интересно, поэтому он быстренько свалил, не напросившись остаться. Надо будет поручить кому-нибудь, чтобы почаще напоминал ему о грандиозном прожекте, который пойдет на пользу всей империи. Лопухина что ли пристроить к этому делу? Он даже, если сболтнет чего личного, тут же укорот языку получит. Шувалову неприятности не нужны, он любит деньги и быть в центре внимания, а всего этого можно из-за слишком болтливого товарища лишиться, особенно, пока Ушаков Тайной канцелярией рулит и спит и видит, как Шувалова сбросить.

Пригласив Воронцова пройти в кабинет, я сразу же направился к столу, с ужасом гладя на растущую кипу бумаг, которую нужно было во чтобы то ни стало как можно быстрее разобрать, вот только времени пока недоставало. Кабинет я выбрал далеко не случайно, нужна была официальная обстановка, чтобы собеседник не чувствовал себя расслабленно.

— Вы хотели поговорить со мной о тех записках, ваше высочество? — сразу же спросил Воронцов, как только получил разрешение сесть.

— Нет, зачем мне о них с вами разговаривать? — я чуть наклонил голову набок и посмотрел на него. Эта привычка наклонять голову была не моя — я так никогда не делал. Но при изучении отвратительного качества портретов герцога, обратил внимание на то, что на них на всех его голова слегка склонена. То ли он в детстве чем-то болел и это последствие, что-то вроде нервного тика, то ли это вообще семейное. С другой стороны, узнавать о такой мелочи было лень, да и незачем. — А что, вы тоже, Роман Илларионович, считаете, что при дворе кормят отвратительно, как заметил господин посланник?

— Нет, ваше высочество, я так не считаю, — он покачал головой. — А вы?

— А мне не с чем сравнивать, потому что при дворе его господина короля Фридриха, не кормили вообще. Знаете, чего мне не хватает? — Воронцов покачал головой. — Картофеля. Весьма питательный и вкусный продукт, надо сказать, но здесь в России почему-то не использующийся. И, знаете, в чем самая большая странность, Роман Илларионович, я точно знаю, что картофель был привезен моим дедом Петром Алексеевичем вместе с табаком. Так как получилось, что табак пользуется спросом, а картофель нет?

— Может быть, потому, что табак — это некая пикантность, а картофель просто еда, которую к тому же надо выращивать?

— Ну так давайте слухи распустим, что есть картофель — жутко аморально. Что это любимая пища лорда Дэшвуда, который, обожравшись его, начинает творить всякие непотребства? Мол, это не он такой плохой, а картофель так на него воздействует.

— Боюсь, что лорд Дэшвуд начнет опровергать эти слухи, — со смешком заметил Воронцов. — Он же гордится тем, что настолько аморален сам по себе.

— Пускай опровергает, — я махнул рукой. — Чем больше опровергать начнет, тем больше все убедятся, что он именно что из-за картофеля такой, а не сам по себе.

— Вы меня пригласили о лорде Дэшвуде поговорить, ваше высочество? — Воронцов снова не сдержал смешок.

— Лорд Дэшвуд мне интересен лишь в разрезе того, почему его никто не вызвал на дуэль и не прирезал как бешенную собаку, после той отвратительной выходки на маскараде в честь коронационных увеселений, — я задумчиво смотрел на Воронцова, который перестал улыбаться, и в свою очередь внимательно смотрел на меня. — Я читал ваш доклад в «Свободное экономическое общество», где вы предлагаете то, о чем мы говорили за ужином — создание частных запасов зерна на случай неурожая и возможного голода.