Люди кричали, не в силах услышать себя.

У многих из ушей и носов лилась кровь, глаза покрылись сеточками разбухших капилляров. Контузило всех.

Солдаты лежали вперемешку с журналистами. Многие на какое-то время лишились сознания.

Роману показалось, будто кто-то огромный со всей силы ударил его с двух сторон могучими ладонями по голове.

Перед глазами плыла мутная кровавая пелена. В ушах ревел замедленный оглушительный гул, сердце стучало прямо в висках. Рот заполнился горечью и рвотой. Окружающее завилось в беззвучный и непроницаемый для зрения кокон. Почерневшие машины, покрытые гарью бетонные стены, окровавленные тела вертелись в медленном вальсе. Земля уплывала куда-то к роскошным зарницам артиллерийского огня.

Время закуклилось вместе с пространством. Механизм биологических часов остановился, перестрелка и крики остались где-то за пределами ощущений.

За стенами ревели взрывы. Кто-то стонал, булькая горлом.

— Эй, ты меня слышишь?

Ветрова похлопали по щекам.

Роман не отреагировал. Невидящими глазами смотрел сквозь небо и космос — в непостижимые дали неизвестности.

— Очнись же, пожалуйста, очнись! — Его подняли за воротник. Потрясли.

Из тумана показалось бледное лицо, окруженное ослепительно-золотым нимбом. Насколько прекрасное, что казалось: вот-вот за спиной божественного создания раскроются крылья.

— Чт… — пробормотал Роман.

Мысли перемешались и спутались. Не удавалось сконцентрировать взгляд на одной точке. Липкая мерзость текла по шее, пробиралась под рубашку на груди.

— Вставай! Там ваших бьют!

Ветрову с трудом удалось понять, что тормошит его Людмила Батурина. Она говорила о чем-то страшном. Об атомных взрывах на территории России, о проклятых террористах, завладевших тяжелой артиллерией, об угрозе для Ленинградской АЭС. О том, что Ветер едва ли не единственный на побоище, кто выглядит живым.

— Слышишь меня? Там ваших почти перебили!

— Как? — опомнился Роман.

С помощью девушки приподнялся на локте. Затем с трудом, в несколько приемов, сумел встать.

Вытянутый двор между воротами изменился до неузнаваемости. Несколько грузовиков горели, отравляя воздух смрадом коптящей резины. Повсюду валялись изуродованные тела бойцов и журналистов — вперемешку, где кого застала смерть. Но еще кто-то носился в дыму, что-то старался делать. Свистюка не было видно, и Роман тяжело, пошатываясь, направился к внешним воротам.

Снаружи в уходящем свете позднего северного вечера бушевала настоящая война. Один БТР коптил багровым темным пламенем. Остальные застыли, поврежденные, а может, просто брошенные. Понять что-либо на расстоянии было решительно невозможно.

Хотя… Кажется, один еще огрызался, а другой спешно удирал куда-то прочь с поля боя. Или же — выполнял какое-то задание. Откуда знать? Видимая из ворот часть прилегающей территории сплошь была изрыта дымящимися воронками. Над зданием администрации поднимались огненные языки. Вражеские залпы поредели и реже ложились в цель — видимо, бойцам полковника Орлова удалось уничтожить немалое количество неизвестных противников. Но стрельба продолжалась. А вот пехота, кажется, оттягивалась в стороны, стараясь уйти из сплошного ада.

Домики и пристройки превратились где в решето — от шквального огня БТРов и пулеметов, а где в разворошенный хлам — после попадания ракет. Территория напоминала большую, объятую пламенем помойку. Казалось, даже небо над ней горит, исходя вонючими запахами жженой резины и плоти. Поодаль полыхал и краешек соснового леса. Хвойные красотки в бору потрескивали, кивая горящими головами, над ними расстилались тучи маслянистого дыма.

На фоне вакханалии метались солдаты. Большинство бойцов полностью потеряли ориентацию.