— Нехорошо, Георгий, ты — молодой азнаур, лучше милосердие прояви.

— Об этом не проси, отец, как сказал, так сделаю, если даже Георгий Победоносец попросит, откажу…

Священник пристально посмотрел на Георгия, поправил полы рясы и медленно протянул:

— А если на некоторых месепе скреплю твою подпись?..

Георгий встрепенулся. Неужели можно избегнуть позорного отступления?.. А монастырь?.. Азнауры?.. Царь?.. Но если церковь благословит, никто против печати и креста не пойдет…

— Некоторым, говоришь, отец? Невыгодно, утверди всех, половину имущества оставлю нацвали, гзири и сборщику, половину церкви отдам.

Щеки священника покрылись красными пятнами, глаза задернулись дымкой.

Он минуту молчал и с сожалением покачал головой!

— Всех, Георгий, нельзя, монастырь не успокоится…

Молодых месепе переводи в глехи, стариков для отвода глаз так оставь… Им все равно скоро в рай за их мучения на земле… С имуществом гзири, нацвали и сборщика, как сказал, поступи, а в остальном совсем должен простить. — Священник покосился на блестевшую на ковре шашку Нугзара и многозначительно продолжал: — Конечно, азнаур во всем крепко должен свое слово держать… Церковь на себя берет… Старики сами просить тебя будут… Ты уступишь…

— А глехи как, отец?

— Раз церковь отказывается подпись скрепить, ты ничего не можешь сделать…

— За совет и помощь, отец, я всегда буду щедр к церкви. Только решил лучше бедных глехи в мсахурство перевести, а богатые и так хорошо смотрят.

Долго после ухода священника Георгий сидел в глубокой задумчивости. Маро тихо приоткрывала дверь, сокрушенно качала головой и снова принималась за прялку.

Дато легко спрыгнул с коня, замотал поводья за кол изгороди и поспешно вошел в дом.

— Георгий, сегодня хорошая погода, поедем со мной, дело есть.

Георгий пристально посмотрел на друга и пошел седлать коня. Выехали рысью. Молча проехали хлопотливую деревню.

— В Абхазети уезжаю, Георгий!

Саакадзе быстро осадил коня. Долго совещались.

— …Вот так, Дато. Здесь скажи — к Нугзару Эристави по моей просьбе поручение везешь, все видели гонца от князя… По дороге осторожней будь. Если кто спросит, зачем в Абхазети едешь, говори: овец абхазской породы купить, большое скотоводство решил в Амши завести, этому тоже поверят… Димитрия не бери, горячий очень, для такого дела не годится, лучше один поезжай…

— Георгий, одно слово хочу сказать…

— Говори, почему смущаешься?

— Не женись теперь… рано… царя спроси. Нино — красавица, волосы золотые, сердце золотое, но иногда золото вниз тянет… тебе сейчас нельзя вниз, еще не крепко наверху сидишь… У царя разрешение спроси.

Саакадзе вспыхнул: «От всего дорогого оторвут, все желания опрокинут, скоро себе принадлежать перестану. Но, может, путь к намеченной цели лежит через человеческие жизни?»

— Не знаю, как тебе сказать, — начал он вслух, — иногда думаю — жить без Нино не могу, иногда несколько дней о ней не помню. Вчера руки ей целовал, чуть не плакал от любви, а сегодня тебя спокойно слушаю… Вот посмотри, кисет подарила.

Георгий вынул кисет, вышитый разноцветным бисером. Беркут странно блеснул в солнечных лучах. На дне кисета Дато увидел золотой локон Нино. Вздохнул, вернул Георгию кисет. Долго молчали…

— Думаю, Георгий, постоянную дружину завести… Ты как советуешь?

— Непременно заведи. Оружия у нас мало, надо оружие достать.