Голубой цвет не любил, в красной черкеске шатался, а ночью шелковой одеждой соблазнял отшельника, на пороге золотом брызгал, женщин предлагал…

Сначала терпел отшельник, потом добром старался прогнать, не соглашался черт… Тогда святой разрешение бога взял угостить назойливого гостя… Большие щипцы на огне красными сделал, с нетерпением хвостатого ждал. Как всегда, тот ночью пришел. Голову в дверь просунул, хвост тоже в щель поместил… Обрадовался святой, щипцами хвост поймал. От жженой шерсти воздух убежал, камни стучать начали. Не ждал такое черт, прыгать стал, хвостом от черной до зеленой воды ударял, копытами бил, черкеска цвет потеряла, с тех пор на уголь похожа… Где копытами ударил — ущелья змеями кружатся, где хвостом горы разделил — долины легли, где слезы уронил — озера застыли, где языком щелкнул — лощины землю перерезали… Сейчас в горах сидит, хвост спрятал, больше языком дразнит, человека в покое не оставляет…

Горы белые бурки одели, пастухов холод прогнал. Народ больше наверх не ходил, далеко… Святой хорошо думал, только напрасно у черта хвост трогал, не любит такое черт. Если правду от бога имел, зачем лучше голову не испортил? У черта хвост дороже всего… Ведьма лекарство дала, черт хвост вылечил, а людей навсегда разделил: кто где был, там остался. От испуга люди за кинжалы схватились, с тех пор крепко знают это дело… На коней тоже вскочили… и поскакали к амкарам осушать бурдюки… — весело закончил сазандар, и, выволочив из-под тахты тугой бурдюк, спрятанный про запас, он с помощью тамады бросил бурдюк на стол. Зурна громко приветствовала подхваченный амкарами бурдюк, который в одно мгновение опустил все четыре лапки…

Сазандар залпом осушил рог, потряс его над головой и, раздув гуда, обернулся к Саакадзе:

— Теперь, азнаур, в честь твою я расскажу о нашем Тбилиси, но только…

Георгий внимательно выслушал песню и поднял преподнесенный ему рог вина:

— Друзья амкары, эта песня призывает нас к большим делам… Куйте мечи, от которых не убежит ни один хан, готовьте седла, на которых будем держаться в самом жарком бою, точите стрелы, которые достанут и Исфахан и Стамбул, закаляйте подковы, следы которых врежутся в дороги востока и запада, делайте цаги, которыми мы будем давить врага…

Тинатин не знала, от каких бед она оградила Нестан своим покровительством.

Ханы теряли терпение, но, по правилу персидской дипломатии, первым надо было заставить высказаться противника, ибо, «кто первый заговорит, тот уже проиграл», — и собеседнику ставили замысловатые капканы, подкатывали скользкие камни и заводили в дебри Адамовых лесов. Но Шадиман не хуже ханов знал опасности персидской дипломатии и, ловко лавируя между каверзными вопросами, в свою очередь подставлял собеседникам острые пики.

— Виноград — утешение глаза, виноградный сок — услада жизни. У русийского царя пьют медовое вино, а в суре корана «Пчелы» оно разрешено и правоверным.

Эреб-хан, не давая себя напоить, ехидно протянул:

— Обрати благосклонное внимание и на суры корана «Корова» и «Женщины», там вино запрещено, ибо сказано: «Не соблазненный дурманом на охоте донесет свою жажду до земзема».

Шадиман предложил в ожидании блаженства земзема поднять чаши за процветание Ирана и Картли.

Карчи-хан сузил глаза и медленно произнес:

— Иран под властью шах-ин-шаха уже достиг полного расцвета, а если Картли изберет для своих «ста забот» переговоры с северными странами, то и она, несомненно, достигнет расцвета…

Шадиман звонко стукнул чашей о серебряную вазу и весело сказал:

— Одни разговоры не обогащают страну.