Но бог на этом не успокоился и крепко наказал виновников огня. Камни и дерево навсегда свои права потеряли. Ходить и есть не смеют, говорить тоже…

Но только черт хорошо придумал. Какое удовольствие сырой шашлык жевать? Лунного мангала не имеем, виноград, даже простой, на потолке не растет… Только напрасно рыба и голубой буйвол с неба летели, за огонь люди драться будут…

Мествире лукаво подмигнул.

Черный башлык осадил коня, распахнул бурку.

— Глупостями народ забавляешь. Чем о вежливых птицах беспокоиться, лучше держи марчили и расскажи о невежливых лисицах, пролезающих в царский замок, и о здоровье светлого царя чаще в церкви вспоминай. Разве не знаешь, о чем народу сейчас надо думать?

Мествире пристально посмотрел на Черного башлыка. «Саакадзе прав, — думал он, — князья народ запугивают, на нехорошее толкают. Что ж, мествире тоже средство знает затупить стрелы собак».

И пошел мествире дальше, раздувая веселую гуда, предсказывая свадебный пир.

Но боязливо оглядываются крестьяне, больше верят в плохое:

— Горе нам, что теперь будет?!

Молва ширилась, бежала, летела: конечно, царя опоили. Недаром чубукчи «железной руки» видел в метехском марани прыгающих сатанят, а на серебряной башне три дня просидел нахохлившийся филин.

Уже не стеснялись, гудели деревни, уже не скрывали тревогу города. И не только в Картли, но и по всем грузинским царствам и княжествам росло возмущение выбором царя.

Все беспокойнее становилось при выездах Луарсаба из Метехи. Толпы с плачем падали ниц, целовали ноги коня, молили царя быть осторожным, остерегаться народного возмущения, остерегаться неслыханного дела. Никто открыто не говорил, но Луарсаб чуствовал угрозу, и тревога за любимую росла.

«Но почему? Народ радоваться должен, из незнатных царицу беру. Почему же плач над Тбилиси повис?!»

Шадиман мимоходом рассказывал о нарастающем в народе неудовольствии и советовал Баака увеличить стражу.

Через стены в Метехи вползал страх, придворные тихо передавали слышанные новости, многие княгини под разными предлогами покидали царский замок.

Луарсаб задумался — и однажды ночью Баака тайно провел Дато в царские покои… Через час закутанный в бурку всадник мчался в Кватахевский монастырь.

Настоятель Трифилий, конечно, осведомлен о состоянии умов Картли, для него также не тайна, кому Луарсаб обязан народной «нежностью».

Но если Шадиман такой мерой надеялся отторгнуть царя от неравного брака, то светлейший Баграт и Амилахвари были рады случаю захватить трон.

Настоятелю Трифилию был не по душе скупой и жестокий Баграт с титулом царя и по счету шестой. Потом у Баграта тяготение к Шиомгвимскому монастырю, давно ведущему борьбу с Трифилием за первенство во влиянии на дела Картли. Значит, влияние и власть Кватахеви может пасть с царем Луарсабом. Обеспокенный Трифилий с нетерпением ждал, когда о нем вспомнит царь. И вот совсем «неожиданно» в Метехи приехал настоятель Трифилий.

Шадиман насторожился, но благополучие монастыря прежде всего, и монах не преминул на совете попросить у Луарсаба отписать монастырю Варалейский лес, необходимый для расширения монастырского хозяйства. Даже князя удивила смелость монаха. Лес славился молодыми оленями и считался доходным государственным имуществом. Луарсаб понял, на каких условиях духовный отец окажет помощь. Скрыв радость, Луарсаб нарочито пытался высказать неудовольствие, и обманутый двор не препятствовал тайной их беседе.

На следующий день царь на совете заявил, что считает неудобным отказать монастырю и после венчания исполнит просьбу отца Трифилия.

Беспокойно проходила зима, шумно началась весна.

Первый колокол должен был ударить из Кватахевского монастыря. Поэтому Трифилий, прискакав из Тбилиси, призвал к себе столетнего монаха и приказал старцу во имя спасения церкви увидеть сон.