Папуна гневно вытер затылок синим платком.

— С ума, что ли, сошел? Люди с родными хотят поздороваться, а он серебряный черт, о покорности на жаре говорит. Совести в нем нет.

Услышал ли священник шепот или взор его жены напомнил ему сказание об аде, но он поднял крест. Молодежь двинулась вперед. Священник строго оглянулся, подошел к Саакадзе и, благословив Георгия, кротко попросил его быть снисходительным господином, ибо перед богом все равны.

Георгий выслушал священника стиснув зубы. Мгновение — и Тэкле сидела на крепкой руке, а счастливая Маро, приподнявшись, старалась достать лицо сына.

Шио, как приросший, стоял между нацвали и старшим сборщиком. Пятки у него горели, он не смел двинуться: длинный кинжал, как назло, цеплялся за белую чоху нацвали. Наконец Георгий выручил отца.

Священник недоуменно переглянулся с гзири и нацвали, те презрительно пожали плечами. Саакадзе не только не ответил на торжественную проповедь, но даже не поблагодарил за встречу.

Саакадзе поспешил поздороваться с ностевцами, но перед ним все расступились и склонились.

— Что это значит? — изумился Георгий. Ему не ответили. Низко кланялись, топтались на месте, сжимали папахи.

— Дядя Иванэ, победа!

— Будь здоров, Георгий, — смущенно ответил Кавтарадзе. — Что ж, поздравляю, повезло тебе… Вот мой Дато тоже получил надел…

Он замялся и неловко спрятался за чью-то спину.

«Что с ним случилось? — тоскливо подумал Георгий. — Где радостная встреча, о которой мечтали на Негойских высотах?»

Саакадзе оглянулся.

Товарищи, окруженные родными, не замечали его.

Подошел Элизбар. Рот кривился улыбкой, перевязанная рука беспокойно двигалась на груди. Обрадованный Георгий бросился к другу и, обняв, горячо поцеловал.

Элизбар, повеселев, радостно крикнул:

— Э, Георгий, ты такой же друг остался! Спасибо, не забыл в царском списке Элизбара. А мне вот руку вонючей травой перевязывают. Отстал от вас, жаль, на метехский пир не попал… Говорят, царь без тебя жить не может, скоро в князья пожалует… Теперь не интересно нас видеть…

— Тебе, Элизбар, руку или голову вонючей травой перевязывают? Дороже всего мне родные и товарищи.

И добавил тише:

— Приходи, Элизбар, поговорим. Что тут произошло?

Дед Димитрия, тяжело опираясь на палку, подошел к Георгию и, поклонившись, почтительно произнес:

— Отпусти, господин, домой, с утра народ скучает, гзири согнал тебя встречать, устали…

Побагровел Георгий, нагайка хрустнула в пальцах… Сорвавшись, он схватил Тэкле, за ним, едва поспевая, бежали Маро и Шио. Народ, облегченно вздохнув, поспешно расходился.

Дома в глаза Георгию бросилось изобилие еды. Груды всевозможных яств скрыли скатерть. На большом подносе скалил зубы жареный барашек.

— Старший сборщик прислал, — пояснила Маро, уловив недоуменный взгляд сына, — а жареного каплуна — нацвали. Сладкое тесто с вареньем жена священника приготовила, и гзири бурдюк вина сам принес, а вот блюдо гозинаки — подарок надсмотрщика… Что случилось, сын мой? Неужели правду говорят — царь тебе Носте подарил?

— Правда, моя мама… но что здесь случилось? Почему народ на себя не похож?

Маро не успела ответить. Ожесточенно ругаясь, вошел Папуна.

— Хороший праздник, бросил коня и убежал. Конечно, Папуна двоих может таскать. Хотел заставить пузатого нацвали привести коней, да боялся — зайдет в дом, обед скиснет. О, о, о, Маро, молодец, сколько наготовила! Ну-ка, Георгий, покажем азнаурский аппетит.

— Уже показали… Видел, как встретили?

— А ты думал, целоваться с тобой полезут? Где видел, чтобы господина народ целовал? Подошла ко мне старуха Чарадзе, согнулась кошкой: «Попроси господина оставить нам двух баранов, говорят, все будет отнимать».