Бледный, потрясенный, шагал по мягкому ковру начальник метехской охраны… Еще один потайной ход надо завалить, — подумал он. — Если бы молодец знал! В его руках жизнь царицы и Шадимана. Так вот под чью зурну пляшет царица! А я, фазан, не догадывался. Да, да, как говорит царь, Баака и впредь ничего не будет знать…"

Он быстро остановился и пристально посмотрел в живые глаза Дато.

— Даже под каменной пыткой не рассказывай об этом, если дорожишь жизнью. Думаю, тебя позовет Шадиман для расспроса, скажи — был пьян и не помнишь, а подозреваешь копьеносца Сотрана, все время угощавшего тебя. Сотран — мой верный слуга, примерной честности, и будет предупрежден. Шадиман убедится в твоей глупости и успокоится.

— Ничего такого не будет, князь, сейчас пойду к Шадиману и, если собака чубукчи не вернет браслета, сверну чубукчи и князю голову. Кстати, эта лиса мне с первого раза не понравилась.

— Дато, послушай совета, а если хочешь — приказания… ты будешь молчать как рыба.

— В деле чести, князь, я слушаюсь только себя и скорее лишусь азнаурства, чем потерплю унижение…

Баака задумался. «Испытай их на деле», — припомнилось желание царя, и, вдруг решившись, наклонился и зашептал на ухо Дато. Лицо Дато все больше вытягивалось, глаза от изумления широко раскрылись, руке сжимала кинжал.

Утром в Метехи грузились арбы. Тбилисские дружины уже расположились за коваными воротами.

— Азнаур, — позвал Шадиман, — правда, мой чубукчи украл у тебя подарок царицы?

— Нет, князь, — ответил Дато, — я ошибся. Настоящий вор — слуга князя Херхеулидзе, Сотран. Кстати, та лиса с первого раза мне не понравилась. Недаром с угощением приставал… Бил, пока не сознался в продаже браслета на майдане приезжему купцу… Монетами хотел вернуть… На что мне монеты, подарок ценил…

Шадиман упорно смотрел на простодушное лицо азнаура и, посочуствовав, отошел. По дороге в Твалади чубукчи докладывал Шадиману о незаметно допрошенном им Сотране. Действительно, копьеносец Сотран предлагал азнауру монеты за браслет, хотя никакого браслета не крал, но «шайтан» чуть не убил его, и Сотран умышленно признался в воровстве, в которое, кроме этого дурака, никто не поверит.

Шадиман усмехнулся и повернул коня к Луарсабу…

Внизу, словно взбудораженные ульи, жужжал народ. Обступив площадь полукругом, все напряженно следили за страшными приготовлениями. Церковные прислужники торжественно подбрасывали сухие поленья под медный котел, стоявший на почерневших кирпичах. Огонь жадно облизывал синими языками выгнутые бока котла, и едкий дым неровными клубами расползался в воздухе. Эзатцы были уверены в невинности Мераба, но… бог далеко, а гзири близко. И еще мелькали пугливые мысли: бог может воспользоваться случаем и за другое наказать. Тяжело топтались эзатцы на месте, перебрасывались отрывистыми фразами, крестились и с нетерпеливым любопытством старались придвинуться к котлу. Но окрики гзири держали всех за положенной чертой.

Семья Киазо стояла отдельной группой. Затравленные, они озирались по сторонам, на их лицах уже лежала печать отверженности. Среди них особенно выделялся бледный, с померкшими глазами Киазо. Еще так недавно красивая одежда царского дружинника разодралась об острые колючки лесных зарослей, загрязнилась придорожной пылью. В густых волосах запутался высохший сучок. Крепко сомкнулись распухшие и искусанные до крови губы. Киазо цеплялся за последнюю надежду — вчера ему удалось вместе с едой передать отцу драгоценную мазь против огня, за которую он отдал старухе знахарке последнее свое богатство — дорогую рукоятку княжеского кинжала. «Оправдают отца — могу быть в дружине азнаура Асламаза, уже обещал принять», — думал Киазо, с глубокой ненавистью заглядывая в начинающий кипеть котел.