Георгий удивился. Петре никогда не жаловался.

Сборщики, дружившие с богатыми, получали щедрые подарки и облагали их гораздо меньше бедняков.

Хуже дело обстояло у Даутбека. Всегда радостно его встречавшие, они вышли к Георгию с каменными лицами.

— Хозяйство свое пришел проверять? Не беспокойся, ничего не скроем, — холодно сказала мать Даутбека.

Саакадзе посмотрел на них и молча вышел на улицу.

У дверей большого дома стояла с палкой бабо Кетеван. Она когда-то дружила с бабо Зара.

Георгий безотчетно, как в детстве, подошел к ней.

— Бабо Кетеван, дай яблоко.

Кетеван засмеялась:

— Только за яблоки бабо помнишь? У, кизилбаши…

Она, бурча, вошла в комнату и быстро вернулась, держа в руках золотистое яблоко.

— На, Тэкле половину отдай.

Георгий засмеялся: в течение шести лет бабо Кетеван повторяла одно и то же. Он разломил яблоко и предложил бабо самой выбрать половину для Тэкле. Кетеван испытующе посмотрела и, вздохнув, сказала:

— Одинаковые, ешь, какую хочешь.

Георгий с наслаждением вонзил крепкие зубы в рассыпчатую мякоть.

Из дома выбежала молодая женщина, за нею, шлепая чувяками, семенил испуганный мужчина. Женщина резко оттолкнула старуху.

— Из ума выжила, — прошипела женщина, — войди, господин в дом, хоть весь сад возьми, твое…

Георгий посмотрел на женщину. Мелькнули пройденные годы: вот она, под смех соседей выгнав его из фруктового сада, с палкой преследует по улице. Недоеденное яблоко упало на дорогу…

Маро расстроенная встретила Георгия. Не все ли равно, в каком платье молиться за такого сына?

Георгий нежно обнял мать. Она заплакала.

— Нехорошо, Георгий, Папуна из дома убежал, ты голодным ходишь… Соседи прячутся, никто поздравить не пришел… Первые кланяются… Жены гзири, надсмотрщика, нацвали проходу не дают, вертят лисьими хвостами. Где раньше были?

«Что-то надо сделать», — стучало в голове Георгия.

Шио рассердился.

— С ума сошла! Горе большое! Нашла, о чем плакать. Соседи первыми кланяются? Пусть кланяются. Раньше я, бедный азнаур, перед всеми мсахури шею гнул, теперь пусть жирный Гоголадзе немного буйволиную шею согнет, и Оболашвили тоже пусть кланяется, и гзири тоже, и нацвали. Пусть все кланяются владетелям Носте.

— Когда от доброго сердца кланяются, ничего, а когда завидуют, ненавидят, боятся, такой поклон хуже вражды, — сокрушалась Маро. — Пойдем, Георгий, в сад, там кушанье приготовлено… Два месепе пришли работать, мать и сын… Вот самой делать нечего. Шио велел, — добавила она виновато.

В саду под диким каштаном с еще не опавшими листьями стояли из грубо сколоченных досок узкий стол и скамьи. Георгий с отвращением оглядел яства, обильно расставленные на цветном холсте. Заметив опечаленное лицо матери, молча сел.

Шио самодовольно, с жадностью поедал все, на что натыкался глаз.

Хлопнула дверь, и в сад вошел Папуна. Георгий опустил голову.

Папуна молча подошел, сел, вынул платок и вытер затылок.

Шио, без умолку говоривший, налил вино и хвастливо заявил:

— Нацвали большой бурдюк в подарок прислал.

Папуна молчал.

— Сейчас горячий шашлык будет, — захлебывался Шио. — Эй, Эрасти! — крикнул он.

Подбежал изнуренный мальчик. Бесцветные лохмотья едва прикрывали коричневое тело. Он согнул голову, точно готовясь принять удар.

— Шашлык принеси, дурак, и скажи матери, пусть еще два шампура сделает.

Мальчик стремглав побежал обратно.

Георгий посмотрел на Папуна, но тот упорно молчал.