— Сын мой, гзири, нацвали и старший сборщик идут, — запыхавшись, проговорила Маро.

Шио по привычке вскочил, одергивая одежду.

— Садись, отец, пусть сюда придут. Не уходи, Папуна, послушаем, зачем пожаловали.

Гзири, нацвали и старший сборщик, кланяясь, бегло оглядели стол.

— Садитесь! — не вставая, сказал Георгий. — По делу пришли или в гости?

— Как пожелаешь, батоно, — процедил гзири.

— Если по делу — говорите.

— Как дальше будем? — спросил сборщик. — Теперь мы твои мсахури. Почти все в Тбилиси отправили, а зима длинная. Конечно, если бы знали о царской милости, задержали бы отправку.

— Неудобно тебе здесь. Пока новый дом выстроишь, возьми мой, я временно к Кавтарадзе перейду, сегодня приглашал, — сладко пропел нацвали.

— Спасибо, пока здесь поживу… Значит, все в Тбилиси отправили?

— Все, Георгий.

— А почему месепе от голода шатаются?

— Они всегда, батоно, шатаются, сколько ни давай — мало! Разве ты раньше не замечал?

— Хорошо замечал.

— Но, батоно, сколько стариков, сосчитать страшно, даром хлеба кушают… На всех долю даем.

— А старики мсахури… воздухом живут или долю месепе получают? — вспылил Папуна.

— Как можно нас с презренными месепе сравнивать! — обиделся нацвали.

— Постой, Папуна… Что же ты предлагаешь, ведь надо зиму народ кормить?

— Можно, батоно, сорок месепе продать. Управляющий Магаладзе хорошую цену давал, десять девушек для работы на шелк им нужны, тридцать парней. Можно подкормить месепе дней десять — пятнадцать, еще дороже возьмем.

— А сколько мсахури за месепе можно получить?

— За десять месепе одного мсахури, — с гордостью ответил гзири.

— Хорошо, выбери четырех мсахури и продай Магаладзе, — спокойно проговорил Георгий. Пришедшие опешили.

— Шутишь, батоно, зачем продавать мсахури, когда нужны месепе?.. Можно, конечно, не продавать месепе, но чем кормить будем?

— Чем до сих пор кормили?

— До сих пор царство кормило. Трудно тебе, батоно, сразу такое хозяйство поднять…

— Почему трудно? — перебил сборщик. — Можно еще раз обложить податью Носте. Я с Шио говорил, твоего слова ждем, весь дом наполним. Если с каждого дома по две овцы взять, корову, буйвола, долю хлеба уменьшить…

— Пока ничего не делайте, подумаю два дня.

Георгий встал, давая понять, что разговор окончен.

На улице нацвали, гзири и сборщик дали волю накипевшему гневу. Долго плевались. У нацвали брезгливо свисала нижняя губа.

— Не только покушать — по чашке вина не поднес, будто не грузин.

Гзири с ненавистью посмотрел на нацвали.

— О чем говорить? Сейчас видно — из нищих, мсахури знал бы, как обращаться.

Обсудив положение, они повеселели и, обогнув церковь, постучали в двери священника.

— Мириан, Нико и Бакур пришли, поговори, Георгий. Люди не понимают, что устал, скажут, от богатства гордый. Поговори, мой сын.

Георгий безнадежно махнул рукой, встал и пошел навстречу трем старикам. Еще издали, сняв папахи, они униженно пригибались.

Георгий нахмурился: кланяются — боятся.

Налитые чаши старики приняли от Георгия с благоговением.

— Тысяча пожеланий доброму господину.