— Русудан?!

Георгий вздрогнул. «Охотно принимаю тебя в число моих друзей», — вспомнилась другая Русудан.

— Ты любишь кого-нибудь?

— Люблю.

Девушка рванулась вперед, точно готовясь защитить свое право на чуство.

— Возьми себе в приданое, Русудан.

Георгий бросил кисет с царскими монетами, хлестнул коня и растаял в лиловом мраке.

В хмурый дом Георгий вернулся возбужденным, счастливым, схватил мать, несмотря на протесты, долго кружил ее по комнате, похлопал просиявшего отца, пощекотал завизжавшую Тэкле и властно сказал Папуна:

— Я им покажу! Овечьи головы!

Папуна сразу повеселел, засуетился, бросился помогать Маро с ужином.

Георгий приподнялся. В предрассветном сумрака странно качался Эрасти.

— Что тебе, Эрасти?

— Выйди, господин, дело есть! — шепнул Эрасти.

Георгий бесшумно открыл дверь. Искаженное ужасом лицо Эрасти белым пятном мелькнуло в темноте. Зубы безвольно стучали.

— Господин, хлеб, хлеб увозят. Горе нам, месепе с голоду умрут… Горе нам, господин…

— Где увозят? Откуда узнал? Не дрожи так. Никто с голоду не умрет. Садись, говори спокойно.

— Господин, коня хотел привести. Господин Папуна велел. Давно думал на коня сесть, а тут счастье, конь дома… Как все ели, господин, от радости плакали. Сестра говорит — ноги сразу крепче стали. А я есть не мог, конь покоя не дает. А сегодня Папуна тоже коня дал. Когда совсем ночь пришла, думаю, кругом поеду, как дружинник, с рассветом коня приведу. Только выехал на дорогу, слышу — арбы скрипят. Испугался, господин, соскочил с коня, думаю, поймают меня на коне господина, плохо будет, спрятал за выступ коня, а сам смотрю… Пять ароб зерна повезли нацвали и гзири. Я их узнал, господин… Пять ароб хлеба увезли. Горе нам, месепе еще доли не получили. Все уже получили, только месепе не получили. Сборщик сказал, скоро выдаст, и не дает. Орехи в лесу собираем, каштаны варим, больше ничего нет. Теперь, господин, умрут месепе, в Тбилиси нашу долю вывезли… Теперь все умрем…

Мальчик тихо завыл. Георгий некоторое время молчал, затем похлопал Эрасти по плечу.

— Зайди в дом и ложись спать. Не плачь, все месепе двойную долю получат, в Носте голодных не будет больше… Смотри никому не говори об арбах. Хочешь быть дружинником, научись молчать, и конь у тебя будет.

Прошло пять минут, потом семь. Гзири куда-то поехал, откуда-то вернулся, никто ничего не знал. Народ волновался, перешептывался.

— Что же он не едет? С ума сошел — людей в праздник мучить, — хмурился Димитрий.

— Едет! Едет! — вдруг крикнули на бугорке.

На Георгии гордо сидела одежда, в которой он был в день получения царской грамоты. Шашка Нугзара предостерегающе сверкала. На окаменевшем лице горели два черных угля. Рядом на своем любимце в азнаурской одежде ехал Папуна. Эрасти, разодетый, гарцевал на подаренном Папуна царском жеребце.

Саакадзе въехал в середину круга, осадил коня, оглядел всех, скользнул взглядом по лицам друзей и властно начал:

— Когда я возвращался в Носте, думал иначе с вами встретиться. Но вы сами определили мое место. Хорошо, пусть будет так. Да, с вами говорит владетель Носте, и он вам покажет, умеет ли он быть господином. Он вас отучит быть рабами… Все родители новых азнауров с детьми и стариками отныне вольные, идите, куда хотите. Хозяйство до последней курицы возьмите с собою. Вами нажитое — ваше.

Толпа замерла.

— Кто имеет жилища в наделах сыновей, пусть теперь уходит, мне помещения нужны. Кто не имеет, на одну зиму разрешаю остаться.