Лето было в полном разгаре. С лугов веяло ароматом цветущего клевера, на полях ветер гнал волны желтеющего овса. Жаркие летние дни дарили Санче новые, неведомые прежде чувства, и у нее не возникало желания вспоминать о прошлом.

Хью любил говорить ей:

– Ты самая красивая девушка на свете.

Она тихо смеялась и, горделиво поводя головой так, что пышные черные волосы волной перекатывались по спине, лукаво спрашивала:

– Откуда ты знаешь? Ты же не видел других девушек, какие есть на свете.

На что он неизменно отвечал:

– Мне и не нужно их видеть, потому что у меня есть ты.

Хью казалось, что он любил Санчу с того самого момента, когда впервые увидел ее. И теперь, дойдя в обладании ею до сокровеннейших глубин, он по-новому наслаждался нежными объятиями и поцелуями. Он любил зарываться лицом в ее волосы, прикасаться к ним губами, покрывать поцелуями ее шею и затылок, шепча откровенные, иногда смешные слова. Пока Санча, ослабев от смеха, вновь не отдавалась ему.

Однажды душной ночью, когда они никак не могли уснуть, Хью заговорил о своем детстве, о том, как жил с дедом-лесником, который знал лес и чувствовал себя в нем так же привольно, как дикие звери.

– А когда ты стал оруженосцем? – спросила Санча.

– Меня учили верить в Бога и в то, что Он воплотился в человеке, а еще тому, как убивать людей. – Он перевернулся на спину и смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки. – Если вдуматься, это так странно, потому что воспитывали нас священники. Дисциплина была суровая. Я все прекрасно помню. Мне еще не исполнилось и девяти, когда меня отправили в крепость Невиллов. Нас было пятеро, таких парнишек, – вспоминал он с улыбкой. – Все сыновья местных дворян, наподобие меня. Много ночей я провел, стоя на коленях в часовне и молясь о спасении души. Священники учили нас латыни: читать и писать, а еще счету. Если мы сбивались с пути истинного, нас секли розгами.

– Правда? И часто тебя наказывали?

– Довольно часто.

– За что? За какие прегрешения?

– За то, что я предпочитал родной язык. – Рассказывая, Хью машинально накручивал на палец прядь ее густых волос. – Может, будь я прилежней в стихосложении, меня бы наказывали реже. – Он лукаво подмигнул ей и добавил: – Надо было мне усердней заниматься латинской грамматикой.

Санча засмеялась и уверила его, что епископ, прочтя письмо, непременно сочтет его знатоком латинского. И, конечно, это будет целиком ее заслуга. Они принялись спорить, потом некоторое время лежали молча.

– Почему ты никогда не говоришь о своей матери? – спросила минуту спустя Санча.

– Она умерла.

– У нее были еще дети?

– Нет, она умерла очень молодой. Я даже лица ее не помню.

– А дедушка?

– Тоже умер.

– Брат Малком рассказывал тебе, как застал меня на кладбище, где я разглядывала могилы?

– Нет, он мне ничего не сказал. Моей родни там нет.

– Да, он мне говорил.

– Что он рассказывал тебе еще?

– Очень мало. Он беспокоился, что я увижу кости римских легионеров и разволнуюсь. Он сказал только, что ничего не знает о твоих родственниках. Где они похоронены?

– В лесу, возле дедовой сторожки, – ответил Хью и удрученно добавил: – Мне следовало бы съездить туда, поклониться их могилам.

– Можно, я поеду с тобой?

Хью взглянул на нее и улыбнулся. В сумраке спальни ее черные глаза казались бездонными.

– Конечно, я буду очень рад.