Гилберт, находившийся между ними, взял младшего брата за плечо и крепко встряхнул, заставляя его замолчать.

Все в храме услышали слова Уолтера. Разговоры стихли, повисла напряженная тишина, и головы собравшихся повернулись к ним. Через мгновение кто-то кашлянул, и голоса вновь приглушенно загудели.

Потрясенная Санча не верила своим ушам. Она переводила взгляд с Хью, стоявшего стиснув зубы, на лица его братьев, потом уставилась в пол. Она не знала, как ей реагировать на грубую выходку своих деверей, и поначалу была не столько возмущена, сколько озадачена подобным выражением ненависти.

Из ризницы появился епископ, кажущийся особенно величественным в своем златотканом и украшенном драгоценными камнями облачении; в храме воцарилась тишина. Следом вышли шестеро священников и вдвое больше служек. Под сводами храма зазвучали латинские молитвы. Аромат ладана из кадил в руках священников мешался с тяжелым запахом тления.

Вместе со всеми Санча негромко повторяла слова молитв, знакомые ей с детства. Рядом звучал голос Хью, полный искренней печали. Даже не желая воспринимать его как мужа, она не могла не видеть в нем порядочности и доброты. Она посмотрела на алтарь и искоса – на его братьев, которые стояли, склонив головы в молитве. Голос епископа прервал его мысли. Он говорил о бесконечном милосердии Господнем и Его всепрощении. Усыпанная драгоценностями одежда его мерцала и переливалась в свете свечей. Санча почти ничего не знала о муже, еще меньше – о его братьях и причине их ненависти. Она взглянула на Хью. У того на глазах блестели слезы. Ее охватило желание утешить его, но, не зная, как это сделать, она просто взяла его руку в свою. Отзвучала заключительная часть мессы, и по храму пронеслась волна воздуха, загасив множество свечей, – это от порыва ветра распахнулась дверь. В воздухе повисли витые струйки горьковатого дыма от кадил и погасших свечей.

Хотя нервное напряжение было велико, из храма выходили спокойно. Когда они оказались на ступенях, под нещадно палящим солнцем, прежний монашек снова подошел к Хью. Мимо них неспешно шли люди, присутствовавшие на заупокойной службе. Монах сообщил Хью, что сейчас в здании капитула будут оглашать последнюю волю покойного. По словам монаха, незадолго до кончины Уильям Кенби внес изменения в когда-то составленное завещание. Хью собирался отказаться от приглашения, но монах сказал:

– Его святейшество епископ настоятельно просит вас присутствовать.

У Хью не оставалось выбора, вряд ли он мог отклонить приглашение епископа. Санча, опиравшаяся на его руку, нахмурилась.

– А твои братья? – спросила она с едва уловимым беспокойством. – Они ведь наверняка будут там.

– Они мне братья только по отцу, – ответил Хью с улыбкой. – И я не боюсь их. Иди с Мартином и Алисой. Все будет хорошо.

13

В здании капитула Хью провели в канцелярию, где на столах громоздились свитки пергаментов, фолианты в переплетах из кожи и во множестве стояли чернильницы. Епископ, сменивший пышное облачение на более удобную повседневную сутану, сидел в резном кресле, положив толстые руки на стол. Перед ним стоял кубок с вином и лежал свиток, запечатанный печатью из красного воска. На другом конце стола сидел бледный круглолицый человек, тоже одетый в сутану.

Хью отвесил поклон и пробормотал приличествующие приветствия. Он узнал Нортумберленда, патриарха клана Перси; тот занимал второе из находившихся в комнате кресел. Гилберт и Уолтер расположились на скамье у противоположной стены.

В комнате присутствовало еще несколько человек. Хью узнал Симона де Лаке. Он видел его в Йорке на последнем турнире. Двое других не были знакомы ему. Каждый в руке держал кубок.

– Присоединяйся, Эвистоун, – пригласил Нортумберленд, намеренно именуя Хью по названию его владений.