— Я тебя не забыл. И ее тоже не забыл — Марту, Марту Мартинью, изображавшую из себя интеллектуалку, поэтессу, художницу и бог знает кого еще. Она была беременна, уже на сносях, с огромным животом. Круглым. Прямо, как шар. Так и стоит у меня перед глазами.

Феликс, стоя рядом с дверью, ведущей в коридор, обняв Анжелу, наблюдает за происходящим, онемев от изумления. Педру Гувейя плачет. Не знаю, слышит ли он, что говорит Эдмунду Барата душ Рейш. А вот бывший агент госбезопасности словно развлекается. Его уверенный, ледяной голос вибрирует в ночной тишине:

— Это случилось давно, не так ли? В эпоху борьбы. — Он показывает на Анжелу. — Думаю, что девушки тогда даже не было на свете. Революция была в опасности. Банда молокососов, горстка безответственных мелкобуржуазных субъектов попыталась силой взять власть. Нам приходилось проявлять твердость. «Мы не будем терять времени на вынесение приговора», — сказал Старик в своей речи Нации, мы и не теряли. Сделали то, что необходимо было сделать. Когда апельсин подгнивает, мы выкидываем его из корзины и отправляем в мусорный бак. Если мы его не выкинем, загниют все остальные. Выбрасывается один апельсин, выбрасывается два или три — и I остальные спасены. Вот этим мы и занимались. Наша работа заключалась в том, чтобы отделять хорошие апельсины от гнилых. Этот тип, Гувейя, вообразил, что раз он родился в Лиссабоне, ему удастся улизнуть. Позвонил португальскому консулу: «Господин консул, я португалец, я скрываюсь там-то, спасите меня, пожалуйста, а еще мою жену, она негритянка, но ждет от меня ребенка». Ах! Ах! И знаете, что сделал господин португальский консул? Он отправился за обоими, а затем передал их прямо мне в руки. Ах! Ах! Я всячески поблагодарил консула, сказал ему, мол, вы, товарищ, подлинный революционер, стиснул его в объятиях, хотя и с отвращением, конечно, не думайте, я предпочел бы плюнуть ему в лицо, но обнял его, да, попрощался и отправился допрашивать девушку. Она продержалась пару дней. А на третий родила, прямо там, девочку, вот такусенькую, такого размера, а кровищи-то, кровищи, как подумаю об этом, сразу кровь перед глазами. Мабеку, мулат с юга, он давно уже помер, нелепая смерть — два хладнокровных ножевых удара в одном лиссабонском баре, так и не выяснили, кто это был, — Мабеку перерезал пуповину перочинным ножом, а потом зажег сигарету и начал пытать ребенка, прижигая ему спину и грудь. Крови, опа-на! Крови-то до черта, девица, эта самая Марта, оба глаза с луну, во сне меня преследует, да еще вопли ребенка, запах горелого мяса. До сих пор, стоит только прилечь и задремать, ощущаю этот запах, слышу плач ребенка…

— Замолчите!

Резкий крик Феликса, голос, которого я у него не слышал. Повторяет:

— Замолчите! Замолчите!

Оттуда, где я нахожусь, сверху шкафа, я вижу его череп, освещаемый аурой ярости. Он отделяется от Анжелы и делает шаг в сторону Эдмунду; сжав кулаки, кричит:

— Исчезните! Вон отсюда!

Экс-агент с трудом поднимается. Выпрямляется. Устремляет презрительный взгляд на Жузе Бухмана и при этом резко хохочет:

— Теперь у меня не осталось никаких сомнений. Это и вправду ты, Гувейя, фракционер. В прошлый раз я почти узнал тебя по смеху. Ты часто смеялся на собраниях фракционеров, еще до того, как консул, твой земляк, передал тебя мне в руки. В тюрьме ты только и делал, что плакал. Часто плакал, ы-ы-ы! как баба. Смотрю, как ты плачешь, и вижу сопляка Гувейю. Ты что, отомстить хотел? Для этого нужна страсть. Нужна смелость! Убить человека — дело мужское.

Крик Бугенвилии

Во дворе, в том месте, где Феликс Вентура похоронил вытянувшееся тело Эдмунду Бараты душ Рейша, теперь цветет бугенвилия во всем своем алом великолепии.