|
– Отпусти, княжич! Хозяин много добра всем делает, от хвори спасает, от смертной муки… Чудеса иной раз творит, о том тебе лучше многих известно…
Званко не позволил ему закончить, ударил по щеке, выпрямился и заставил себя перевести дыхание. Окинул взглядом разгромленный дом аптекаря – перевернутые корзины, разрубленную, разбитую и растоптанную утварь. Вдохнул горьковато-сладкий аромат трав, меда и сырой глины. Ничего не говорило о том, что молва не ошиблась. Щелкнул пальцами – хватка дружинников ослабла, Малюта смог выдохнуть и в свою очередь оглядеться, с горечью понимая, сколько труда погублено. Посмотрел на княжича с осуждением. Княжич отошел от него, в задумчивости замер. Трое дружинников, обшаривавших дом аптекаря доложили:
– Нет ничего княжич.
В этот момент на крыльце раздались торопливые шаги, в дом вбежал еще один дружинник – домовой сразу понял, что дело неладное. Вбежавший крикнул:
– Княжич! Совсем свежие, пешие следы нашли, в сторону леса тянутся… не больше часа оставлены! Один мужской, один детский или женский.
На лице Званко расплылась холодная усмешка, он повернулся к зажатому между двух дружинников домового, проговорил:
– Значит, не видел-не знаешь…
Домовой растерялся, пробормотал:
– Княжич, я…
Княжич раздраженно вскинул руку, велев ему замолчать. Бросил остальным:
– В погоню!
– А с уродцем этим что? С собой брать? – один из воинов кивнул на притихшего домового.
Званко оценивающе на его посмотрел:
– А зачем он нам?.. – и, окинув разгромленный дом своего спасителя, брезгливо бросил: – Жгите…
– Княжич! – Малюта бросился в ноги, но получил сапогом в лицо, взвыл от боли и, скрбчившись, откатился под лавку.
– Пшел вон, тварь!
Когда, вздыхая и вытирая с лица кровь, выбрался из-под лавки, дружинники уже вышли и подперли снаружи дверь. Сверху, от крыши потянуло знакомо едким и злым, сизые ручейки занимавшегося пожара потянулись внутрь дома, стекая по стенам. Малюта прикрыл нос и рот рукавом, прислушался – всадники запрыгивали на коней, стремительно удалялись от подожжённого ими дома. Домовой встал на четвереньки, огляделся.
– Ты стелись по долам огонь-ботюшка, не губи мою душеньку, не трепи злыми ве́трами мою су́дьбушку…
Найдя в ворохе черепков и разбитой посуды оставленную Лесьяром шкатулку, оттащил ее к погребу, сбросил вниз. Когда забирался внутрь, успел заметить, как оранжевые языки уже вовсю лизали стены, а пламя, разгораясь, начинало гудеть зло и голодно – не услышав его просьб.
Вздохнув и притворив за собой дверь в погреб, домовой прикрыл глаза, представил себя размером с горошинку, и укрылся крышкой шкатулки, надеясь лишь на то, что поставленная недавно защита не подведет, и огонь не пройдет через границу жити и нежити, а Лесьяру удастся добраться до реки и Мертвого леса раньше, чем его настигнет разъяренный княжич.
«Ох, говорила мара, предупреждала. Не послушал Лесьяр, беду накликал», – посетовал Малюта.
30
Уже с опушки заметили, на сколько темнее и глуше стал лес. А, как пересекли вброд мелководную речку с мутными, словно кисель, водами, так сухие еловые ветки стали укрывать землю плотным ковром, скрадывавшим звуки шагов и скрип веток. |