— Отменить, быть может? — предложил кто-то робко.

— Отступать некуда, — решительно возразил Жорж Плеханов. Он говорил так громко и уверенно, что остальные поневоле затихли. — Если и эта демонстрация не случится, мы будем выглядеть глупо. Довольно уже осторожничать. Проведем шестого декабря, в Николин день. Оповестим за завтрашний день всех, кого сможем. Будем обходить дома. Если соберется хоть несколько сот человек — ничего не отменяем. Так. Теперь порядок. Собираемся внутри Казанского в десять утра, кто не поместится — снаружи, на паперти. Заказываем панихиду по погибшим. После панихиды на площади перед собором — демонстрация рабочих. Ставлю на голосование. Кто за?

Одновременно вскинули руки Натансоны, Михайлов, Халтурин, Хазов — все ключевые землевольцы. Плеханов обвел глазами остальных — за были и все присутствующие социалисты, не вошедшие в состав «Земли и воли» (Вера Фигнер, конечно, первая — так отчаянно тянула руку, что чуть со стула не свалилась), и почти все представители рабочих.

Тяжелое решение было принято, и настроение у всех сразу улучшилось.

— Почти единогласно, — радостно сказал Сергей Кравчинский. И даже засмеялся низким звучным голосом.

Натансон обожал Сергея. Все его обожали. Он был бунтарь, бродяга, в любом месте Европы чувствовал себя как дома, за полгода начинал не только говорить на местном языке, но и писать, быстро, эмоционально, талантливо — он был скорее журналист, чем писатель, но ведь и для этого нужна известная одаренность. В том году Сергей больше месяца провел артиллеристом в повстанческом отряде в Герцеговине — как его туда занесло? Загадка. Теперь собирался в Италию. Там тоже были и горы, и повстанцы — все, что он любил.

— А давайте красное знамя, — выпалил Михайлов, пока Натансон размышлял о похождениях Сергея. — Как в марте в Пензенской губернии, помните?

— Правильно, — поддержал его рабочий с Новой бумагопрядильни.

Остальные одобрительно зашумели.

— Я принесу знамя, — вызвалась Ольга. — И вышьем на нем «Земля и воля». А поднимут пусть рабочие, чтобы видно было, что демонстрация пролетарская.

— Я подниму! — азартно выкрикнул парнишка лет шестнадцати. Его звали Яшка Потапов, и в Петербурге он был недавно — приехал на заработки из какой-то тверской деревни. — Я, ладно?

— По вопросу о знамени — единогласно? Тогда решено, — серьезно сказал Марк, хотя глаза его смеялись. — Завтра каждый оповещает свой участок. Собираемся внутри Казанского собора шестого декабря в десять, проводим панихиду, потом демонстрацию, поднимаем знамя. Расходимся обычным порядком, товарищи. И помните об осторожности.

В понедельник Натансон и Жорж Плеханов пришли к Казанскому собору одними из первых. Людей собралось меньше, чем они рассчитывали, однако собор быстро заполнялся. Через час тут было не протолкнуться, да и на площади демонстрантов было изрядно.

И даже тогда все было тихо. Правда, около входа курил городовой, а на площади нерешительно маялось несколько полицейских и жандармов. Однако не получив, очевидно, четких инструкций, они ждали каких-либо провокаций со стороны собравшихся и не вполне представляли, как себя вести.

Внутри собора тоже наблюдалась некоторая заминка.

— Нельзя панихиду служить, — запыхавшись, доложил молодой изящный юноша из харьковского кружка, протиснувшись сквозь толпу к «ядру» землевольцев. — Церковный староста отказывается. Говорит, царский день сегодня.

— Фу-ты ну-ты, — презрительно скривился Валериан Осинский.