И пошел к выходу.

Эра на пол встала, за ним двинулась:

– Ты прав, но я прошу.

Молчит.

Девушка разозлилась:

– Одежду отдай!

Майльфольм покосился на нее, усмехнулся:

– Лучше стало?

– Придушу, если куртку выкинул. На это сил хватит.

Мужчина головой качнул, улыбаясь.

Эра притихла – больно улыбка у него светлая, так и сияет весь. А с чего вдруг?

А с чего она на него наезжает, как на старого знакомого?

Он ее в дом пропустил. Слева стол длинный, лавки, и старик во главе стола. При нем вовсе разборки устраивать было неудобно. Села чинно, но подальше от мужчин, с другого краю, ближе к выходу.

– Никак спужалась старика? – улыбнулся ей дед.

– Нет. Робею, – выдала самое удобное. И получила глиняную миску с белой похлебкой от скромницы с косой по груди. Девушка рдела и смотреть на Эрику не смела. Той неуютно стало, мысли всякие в голову полезли. А скромница за занавеску юркнула и словно нет ее и не было.

Эра ложку деревянную в миску бухнула, почерпнула несмело варево, попробовала. Вкусно. Забытое что-то, далекое, но заманчивое настолько, что выхлебала мужчин опередив, еще и ложку чуть не облизала.

Дед рассмеялся. Эра покосилась на него и ложку в сторону отложила:

– Спасибо.

– На здоровье, светлая.

Девушка прищурила глаз на старика – опять это прозвище. Может, у нее волосы выгорели или вирус в альбиноску превратил?

И заметила что в мисках мужчин похлебка горчичного цвета, густая – иная, чем была у нее.

Эра шею потерла, оглядываясь – знаково. Значит прокаженная? Другая еда, неприкасаемость. Может и правы? Может, заразна она?

– Спасибо, что вылечили. Меня Эрика зовут, – сказала несмело, чтоб с чего-то разговор начать. Мужчины ели степенно, вдумчиво и отвлекать их было неудобно, но вопросы накопились и кто знает, получит ли она ответы, если помешкает.

– Лойхой, можно Хой. Тебе все можно, – улыбнулся ей старик, усы огладил. Гладко расчесанные седые волосы в свете от оконца казалось, светятся, а глаза лучатся. И у Майльфольма тоже. Смотрели на нее оба, как на родную, желанную, долгожданную.

Гостеприимно, конечно, но пора б и честь знать.

– Мы в город Богов идем. Знаете где он?

Дед крякнул и головой качнул:

– А что он тебе, Эйорика? Те места для тебя гиблые. Остерегись, светлая.

– Меня Эрика зовут, – поправила, задумавшись.

Старик на мужчину глянул вопросительно. Тот в миску взглядом уткнулся поспешно. Чувствовалась меж ними недоговоренность.

Оно понятно – чужачка, больная. Но неприятно все едино.

Встала:

– Спасибо за угощение. Пойду, – к выходу двинулась и услышала в спину:

– Молока испей. Больно ты его любишь.

Эрика застыла – старик ее досье читал? Тогда откуда ему знать ее пристрастия в еде?

– Простите? – повернулась к нему. Взгляд старика таил смех, но незлобивый – добрый.

Майльфольм из кувшина на столе в кружку налил белой жидкости, принес девушке

Взяла, отпила. Может и молоко, но на вкус более сладкое, жирное и душистое. Не такое как в столовых на базах или в гостиницах.

Эра пила медленно, наслаждаясь и млея, сама того не замечая. В какой-то миг на каком-то глотке привиделась ей изба из белого камня, стол круглый, скатертью застланный. Женщина с длинными светлыми волосами, шуршание ее светло-зеленого платья. Лица нет – пятно, и только руки с тонкими запястьями, длинными пальцами – тонкие, нежные, ухоженные с ровными ноготочками.