Они сидели в обшитом деревянными панелями уютном кабинете психотерапевтического отделения в Портобелло. Стены кабинета были украшены яркими национальными орнаментами и шерстяными ковриками. Джулиан не сдержал внезапного порыва и потрогал грубую шерсть одного из ковриков.

– Если даже я забуду об этом, парнишка все равно останется мертвым. Это как‑то неправильно.

– Что вы имеете в виду?

– Это мое горе, мой грех. Он ведь был всего лишь ребенком, который попал в…

– Джулиан, у него было оружие, и он поливал огнем все вокруг. Возможно, убив его, вы тем самым спасли множество других жизней.

– Не наших жизней. Мы‑то были здесь в безопасности.

– Хорошо, вы спасли жизнь многим мирным людям. И вряд ли вам пойдет на пользу, если вы будете думать о нем как о невинном, беспомощном ребенке. У него было опасное оружие, и он не контролировал своих Действий.

– Я тоже был вооружен. И я контролировал свои Действия. Я целился так, чтобы только вывести его из строя.

– Тем больше оснований для вас не обвинять себя понапрасну.

– Скажите, вы когда‑нибудь кого‑нибудь убивали. – Джефферсон покачал головой – одним быстрым движением. – Тогда вы этого не поймете. Это все равно что потерять девственность. Ладно, можно уничтожить память о событии, но от этого девственность не возвратится. «Чувственные ассоциации», как вы говорите, никуда не денутся. А может, я почувствую себя еще больше испоганенным? Если не смогу проследить эти ощущения до причины, их вызвавшей?

– Могу только сказать, что у некоторых людей это срабатывает.

– Ага… У некоторых – но не у всех, так?

– Не у всех. Медицина – наука не точная.

– Тогда извините, доктор, – я отказываюсь от подчистки памяти.

Джефферсон полистал бумаги, лежащие у него на столе.

– Вам могут и не позволить отказаться.

– Я могу ослушаться приказа. Это не бой. А от нескольких месяцев в тюрьме для военных мне ничего не сделается.

– Все не так просто, как вам кажется, Джулиан. – Доктор принялся перечислять, загибая пальцы: – Во‑первых, в тюрьме для военных вы вполне можете погибнуть. Солдат‑пехотинцев отбирают по агрессивности, а механиков они не любят. Во‑вторых, тюремное заключение может стать началом катастрофы в вашей служебной карьере. Неужели вы думаете, что в Техасском университете будут рады предоставить работу бывшему зеку, да еще и чернокожему? И в‑третьих, вы, возможно, и не имеете права отказаться от лечения. Потому что у вас выявлены стойкие суицидальные тенденции. И я могу…

– Разве я хоть раз заикнулся о самоубийстве? Когда же это?

– Возможно, и никогда, – доктор взял нижний листок из стопки и подал Джулиану. – Вот, посмотрите, это – ваш личностный профиль. Прерывистая линия показывает средний уровень значений для мужчин вашего возраста, в год их призыва в армию. Посмотрите на высоту столбика над «Су».

– Это основано на каких‑то письменных тестах, которые я проходил пять лет назад?

– Нет, здесь учитывается совокупность многих факторов. Армейские тесты, данные клинического наблюдения, начиная с детского возраста.

– И на основании этих данных вы имеете право подвергнуть меня медицинским процедурам без моего согласия?

– Нет. На основании того, что я – полковник, а вы – сержант.

Джулиан подался вперед.

– Вы – полковник, который давал клятву Гиппократа, а я – сержант с докторской степенью по физике. Неужели мы не можем хоть немного поговорить как интеллигентные, образованные люди?

– Прошу прощения.