— Зачем это вам? Что вы будете с этим делать? Вы же не следователь, насколько я понимаю?

— Нет, я обычно представляю противоположную сторону. Но опыт работы следователя у меня тоже имеется. И я, например, знаю, что накануне гибели Валентины вы звонили ей и просили вернуть в архив документы.

— И что?! — Чебанадзе явно закипал.

— Вот-вот, тогда вы тоже были взволнованы, говорили ей на автоответчик, что нигде не можете ее найти. Что это были за документы, Реваз?

Гордееву показалось, что в прихожую кто-то вышел. Впрочем, может, только показалось.

— Слушайте, какого черта вы в это лезете, я не понимаю, а?! — закричал грузин.

В прихожей негромко хлопнула дверь.

— Кто это был? — спросил Гордеев.

— Не ваше дело!

— А если мое?

— Не ваше! — Чебанадзе вскочил на ноги и попытался толкнуть Гордеева, который тоже невольно поднялся, грудью в грудь. Выходило плохо. Выходило грудью — в живот.

Гордеев сообразил, что окна соседней комнаты выходят на ту же сторону дома, что и балкон, и, ни слова больше не говоря, кинулся туда. Но было поздно: гость Чебанадзе уже оказался в мертвой зоне. А сам Чебанадзе, тяжело дыша, стоял у Гордеева за спиной. «Еще драться полезет, — подумал Юрий Петрович. — И ведь будет прав: я у него дома и почему-то сую нос в его жизнь. В самом деле, зачем я это делаю? Интуиция хороша, когда она хоть чем-то подтверждается, а я последнее время, мягко говоря, не на коне… В отличие от командарма Чебанадзе. Тот, кажется, был лихой кавалерист».

— Давайте вернемся на вашу любимую кухню, — примирительно предложил Гордеев.

Еще спустя десять минут разговор удалось более-менее наладить.

…— Отец Колчака тоже был военным, — рассказывал Чебанадзе.

Гордеев отметил про себя это «тоже».

— …А еще — инженером и металлургом, он вышел в отставку в чине генерал-майора. Он участвовал в Крымской войне и оставил воспоминания о севастопольской обороне. Звали его, между прочим, Василий Иванович. Забавно, верно?

— И что? — спросил Гордеев.

— Разве это вас не интересует? Не история?

— Я думал… — В самом деле, о чем он думал? — Извините и продолжайте, пожалуйста.

— Знаете, — Реваз Чебанадзе нервно закурил, — меня всегда подспудно бесило, что в советском кино и литературе Колчака изображали морфинистом, алкоголиком, всегда слегка невменяемым. Кто теперь знает, каким он был на самом деле?.. — грустно сказал он.

— А вы, вы разве этого не знаете? Валентина Всеволодовна говорила, что вы в архивах много времени провели.

— А что она еще обо мне говорила? — тут же нахмурился Реваз.

— Только хорошее.

— Правда?

— Абсолютная.

Лоб режиссера разгладился.

— Да… Было время. Глотал пыль архивную.

— И диссертацию про своего деда защитили.

Теперь хозяин слегка побагровел.

— Кто вам сказал такую чушь?!

Гордеев удивился:

— Так Валентина же и сказала.

— Не может быть! — безапелляционно заявил Чебанадзе. — Что за бред, а?! Вы что, меня оскорблять тут пришли?! — Маленький сибирский грузин снова вскочил на ноги, кулачки его сжались, и в глазах опять полыхнул нешуточный гнев. — Какого черта, в самом деле?! Что вы себе позволяете?!

— Реваз, не нервничайте, пожалуйста.