Он говорит ужасно долго, всхлипывая и запинаясь. Начинает с того, что Ику ненавидел Мингу ещё с тех времён, когда Наставник Ному взял Ику на службу, но не смел, разумеется, это показывать, только доносил Ному обо всём, что хоть чуть-чуть предосудительно выглядело.

Ясное дело. Мингу здоров, силён, хорош собой — а Ику, надо думать, это постоянно напоминало о собственной ущербности. К тому же Мингу называл Ику «полуженщиной» — после какой-то неприятной истории. Нельзя же такое простить…

А что Святой Совет главнее и сильнее Прайда — это очевидно, говорит Чису, терзая потными пальцами подол балахона. Это ведь Святой Совет предоставляет Льву Львов бесплотных стражей, воинов, которых вообще нельзя победить, подкупить или разжалобить. Волки против бесплотных стражей не тянут, это тоже все говорят. И вообще — Наставники и служители Творца подчиняются не Прайду, а Святому Совету. Да что там — сам Лев Львов подчиняется Святому Совету, потому что Святой Совет выражает волю небес…

Луна ложится на кровлю храма, позолотив бурую черепицу, тени темнеют, воздух наливается густой синевой и ночным холодом, а Чису всё говорит. Юные волчата даже устали слушать, кое-кто даже присел на корточки или на край помоста — но внимание Львят не ослабевает: Чису рассказывает о разговоре в храме — и о том, что Ному приказал ему лично.

И, не смея глядеть Хотуру в глаза, еле выжимает из себя «богоотступника», «смутьяна» и «предателя». И тут же добавляет, что уж он-то лично никогда так не считал. Просто — над ним Святой Совет, а не Прайд. Он, Чису, человек подневольный, божий слуга…

Ному сидит на ступенях у входа в донжон, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. Никто не пытается его поднять. Волки Хотуру стоят справа и слева от него, как конвоиры в зале суда.

Ни Хотуру, ни Анну не перебивают служку и почти не задают вопросов. Волки то и дело начинают перешёптываться и зло блестеть глазами, но Львята кажутся подчёркнуто спокойными. И Хотуру обнимает Анну за плечо, братским жестом, демонстративно.

Чису заканчивает рассказ тем, что Кору, женщина-волк, спасла его от предательства, заставив пойти с ней к Львёнку Анну. Люди Хотуру уже не удивляются — есть какой-то биологический предел удивлению. Они просто принимают к сведению: да, женщина-волк, да, телохранитель Маленького Львёнка. Да, спасла, предотвратила, боевые качества разведчика. Всё вокруг круто меняется, все установки, всё мировоззрение, кажется, даёт трещину — а никто не вопит, не рвёт рубаху на груди и не посыпает голову пеплом.

Они будто ждали.

Чису смотрит в лицо Хотуру, мокрый от слёз и жалкий, обхватив себя руками, мелко трясясь — ждёт решения. Хотуру молчит.

— Ты прикажешь меня убить, да? — спрашивает Чису в тоске. — Я же, знаешь, Львёнок, никогда-никогда не был тебе врагом и с Мингу не ссорился…

— Ты, Чису, храмовую печать разбираешь? — говорит Хотуру.

Чису истово кивает, часто и мелко.

— Завтрашнюю утреннюю молитву произнесёшь ты, — говорит Хотуру. — Пока ничего не изменилось, ты будешь Наставником в моём доме и для моих людей. Ты, Чису, меньше всех предатель.

Чису спадает с лица — на глазах.

— Творец свидетель, Львёнок…

— Хватит разговоров, — говорит Хотуру устало. — И гонца в Святой Совет не пошлём. Чангранские Львята сообщат Святому Совету. Сами. Как сочтут нужным.

Ному поднимает голову. Взгляд откровенно ненавидящий.

— Не смеешь, не имеешь права меня низлагать, Львёнок, — говорит он. — Меня Святой Совет прислал. Сам Гобну, Святейший Наимудрейший. Творец тебя покарает.

— За тебя, что ли? — Хотуру морщится.