Дрожа, она ждала, что скажет Стефа. Быть может, именно теперь она признается, что любит Эдмунда по-прежнему, и он принадлежит ей?!

«Я бы тогда умерла», — думала девочка, сжимаясь от страха.

Стефа старалась успокоить Люцию, но ее саму охватила печаль — тот самый человек, каких-то пару месяцев назад прямо-таки загипнотизировавший ее, отыскал новую жертву.

Быть может, и на этот раз все повторится, и другая жертва быстро поймет, что все достоинства Эдмунда — в его красивом лице…

Х

Было воскресенье. После обеда пани Эльзоновская ушла к себе, а Люцию забрал пан Мачей, который любил порой поговорить с внучкой, прочитать ей что-нибудь из старых книг.

Стефа села за фортепиано. Оставшись одна в столовой, она играла с вдохновением. Вся тревога владевших ею чувств нашла выход в музыке.

Внезапно дверь распахнулась. В гостиную влетел Пронтницкий. С удивлением оглядевшись, он спросил:

— А где же панна Люцина?

Видя, что Стефа не отвечает, он прямо спросил ее:

— Так где же панна Люцина?

— У дедушки, — холодно ответила девушка. Пронтницкий зло щелкнул пальцами?

— Ну надо же! Именно сейчас!

Стефа удивленно глянула на него. Он сунул руки в карманы и признался, словно бы неохотно:

— Мы должны были сегодня здесь встретиться с панной Люцией… гм… с панной Лючиной. И на тебе — дедушка! Рок какой-то!

Панна Рудецкая встала и сурово произнесла:

— Очень вас прошу не вмешивать Люцию в ваши… помыслы и не употреблять более выражения «мы». Убедительно вас прошу.

— Что за казенный тон? — язвительно спросил Пронтницкий. — Хотите сыграть роль матери?

— Повторяю, я не позволю, чтобы вы говорили о Люции в таких выражениях, — хотя бы по праву ее учительницы.

— А что я такого сказал? Что мы здесь должны встретиться, и все. Каких-нибудь полгода назад вы были не столь суровы, когда речь шла о вас.

Ноги у Стефы подкосились. Она едва не упала. Справившись с собой, гордо подняла голову и четко произнесла:

— И это смеете говорить мне вы? Вы?

В ее словах прозвучало столько достоинства и уверенности в своей правоте, что Пронтницкий смешался. Использовав его замешательство, Стефа продолжала:

— Что ж, от вас этого можно было ожидать… Тем больше доводов, что я имею право запретить вам говорить о Люции в таком тоне.

— Вы не имеете права ничего мне запрещать! — сказал он.

— Даже по праву собственного опыта? — сказала она внешне холодно, хотя кипела от возмущения.

— Что тут сравнивать? Тогда было одно, сейчас совсем другое.

— Пан Пронтницкий, поговорим откровенно, — сказала серьезно Стефа. — Вы представляете себе последствия?

— Ну, а вы-то тут при чем?

— Люция находится под моей опекой, и я за нее отвечаю. И вижу в этом не только свою обязанность — я к ней по-настоящему привязана.

— Я ж ее не съем, — буркнул Пронтницкий.

— Вы выражаетесь довольно вульгарно. Но разговор не о том. Я не хочу, чтобы вы докучали Люции и кружили ей голову.

— Ох уж, зато вы цветисто выражаетесь! — расхохотался Пронтницкий.

Она прикусила губы и зарумянилась:

— Скажите мне вот что… Вы рассказали Люции?

— О чем?

— О своих чувствах к ней.

Эдмунд издал короткий смешок. Стефа побледнела. В его смехе прозвучали такая ирония и бесстыдство, что ошибиться было нельзя.