— О чем вы говорите? — спросила Стефа с тревогой.

— Да, ты не понимаешь…

— Ну что вы, я понимаю, вот только…

— Что?

— Не знаю, понимаете ли вы меня?

На губах старика заиграла улыбка.

— Простите, — тихо сказала девушка, не хотевшая обижать старика.

— Не за что, детка. Но вот что ты мне объясни… Понимаешь ли, я старик, но глаза у меня зоркие и ум пока что не ослаб. А уж если кто мне в особенности симпатичен, я чувствую все плохое или хорошее, что ему сделали. Вот и в тебе я заметил некие перемены… серьезные перемены. Вижу, тебя они мучают, даже вредят. Некогда, подвергнув анализу некое человеческое существо, ты убедилась, что этот человек не стоит того, чтобы о нем думать, что это не бриллиант, а простое цветное стекло. Правда?

— Да, — сказала девушка. — Но ведь когда-то я верила, что он и есть бриллиант…

— Когда? — настойчиво спросил старик.

— Когда любила его без памяти. Так по-детски все было…

— А теперь?

— Теперь он для меня — совершенно чужой.

В голосе пана Мачея прозвучали явственно нотки недоверия.

— Ты откровенна со мной, дитя мое?

— Я не смогла бы быть откровеннее с родным отцом. Старик взял ее руку и прижал к груди, а когда девушка почтительно склонилась к нему, поцеловал ее в голову. Благодарная за столь теплое проявление чувств, Стефа прижалась губами к руке старика. А он сказал весело:

— Вы только посмотрите! Эта паненка ухитрилась обвести меня, старика, вокруг пальца! Я-то полагал, что ты, узнав его лучше, грустишь оттого, что идеал тускнеет… А он, оказывается, совершенно тебе безразличен. Но отчего же ты так неспокойна? Я бы сказал даже, что ты боишься чего-то.

Стефа колебалась, рассказать ли о Пронтницком и Люции. Однако старик помог ей:

— Сегодня ты даже плакала. И Люция какая-то странная… Очень это меня тревожит. Ты не знаешь, часом, причин? Скажи честно.

И Стефа решилась:

— Ну, конечно, я знаю, что гнетет Люцию, и меня это удручает. Она сама мне доверилась. Я не должна была ее выдавать…

— Мне — можешь и обязана. Люция еще ребенок, нужно знать все, о чем она думает, и особенно — все, что ее мучает. Итак?

— Люция попала под влияние Пронтницкого.

— Попросту влюбилась в него, — поправил девушку пан Мачей. — Я догадывался. Скверно… чересчур юный возраст… да и предмет любви того не стоит. Я тебя не обидел последним замечанием? — добавил он, видя, что Стефа чуть побледнела.

— Мне обидно за Люцию. Ее ждет нечто похожее на то, что пришлось пережить мне.

— Бедная девочка! Вот нынешнее поколение — его портят сызмальства, и к шестнадцати годам дети успевают исполниться печали… Сдается мне, кое-что Люция начинает понимать, такой у нее вид. А о нем что ты скажешь?

Стефа опустила глаза. На ее лице изобразилось крайнее неудовольствие, и это не укрылось от взгляда пана Мачея.

— Так что ты скажешь о нем? — повторил старик настойчиво. — Значит, его намерения по отношению к Люции…

— Вряд ли чем-нибудь отличаются от тех, которые он питал на мой счет.

— Ну, конечно же! — махнул рукой старик.