Я удивилась, но дала, и разговор снова вернулся в обычную колею. Он пообещал, что обязательно меня пригласит и даже описал, как я, открыв рот, буду гулять по его дворцу, который ни в какое сравнение с моим замком не идёт… и так далее.

Он был старше меня на два года — громадная разница, как мне тогда казалось. Ему четырнадцать, мне только-только исполнилось двенадцать. И он знал больше меня. И уж точно догадывался, что если за ним приехали не солдаты его отца, а моего, то вряд ли его ждёт что-то хорошее.

О его смерти я узнала из болтовни слуг. В подробностях. Горничные с придыханием сообщили, как его отец «предал» моего, не став соблюдать навязанный мирный договор. Заключил соглашение с союзом каких-то государств, с которыми мой отец не желал или боялся ссориться, и практически все наши военные успехи сошли на «нет». Рассерженный «преданный» король решил отыграться на заложнике — младшем принце.

Я в деталях узнала, как устроили показательную казнь. Как именно Макса вели на эшафот, как отрубали голову, как эту же голову и тело положили в бочку и отправили с несколькими пленными солдатами в подарок его отцу.

Смешно: уж насколько я была на «ты» со смертью даже тогда, но до конца не поняла. Был вечер, я по обыкновению сбежала на конюшню. Не размышляя — руки двигались, а голова была пустая-пустая — вывела Лучика. Выехала верхом за ворота — меня как обычно никто не заметил.

И только потом поскакала галопом к роще.

Мне ещё достало благоразумия спешиться. Почему-то казалось очень важно сдержать слово — ведь эта была последняя (и единственная) просьба Максимилиана, обращённая ко мне.

На меня накатило, когда я была у озера. В памяти снова провал. Помню только, как упала. А потом — как очнулась. На громадном участке выжженной земли. Поляна у озера больше никогда не станет красивой.

Больше никогда не будет как прежде.

Никогда.

Лучик шарахнулся от меня, когда я вернулась. И потом весь обратный путь нервно дрожал.

А в замке как обычно ничего не заметили. Утром пришли служанки, вымыли меня, вычесали, переодели. Явился монах с книгой на непонятном языке.

Позже я поняла, что они решили, будто мне всё равно. Чудовище ведь не может никого полюбить, у него нет друзей. А я чудовище.

Я устроила грандиозную истерику в тот день. Но никого не убила. Потребовала, чтобы мне сменили покои — и всё. Я не могла видеть те комнаты без Макса.

Я не могла спать без него, не могла играть, веселиться, ездить в осквернённую мной рощу…

А ещё у меня в голове не укладывалось: кто-то, оказывается, может убивать, как и я. Не проклятьем, нет, не магией. Мой отец может. Просто приказ, росчерк пера. А получается лучше, чем у меня. Он же перо контролирует.

Тогда я и забралась в библиотеку.

Макс был прав: я ничерта не знала. Я была невежественна, как плебейка — даже хуже. Мир для меня крутился вокруг бессмысленных прогулок по роще, ближайшим к ней лугам и, собственно, замку. А также рисованию картинок. Серая, однообразная жизнь, казавшаяся мне нормой — до появления Максимилиана. Вместе с ним в моё существование вошли и краски. А, посмотрев однажды на жизнь в цвете, так не хотелось возвращаться в однообразную серость!

Мир книг открывал невиданные горизонты. Библиотека в Утёсе оказалась крайне скудной, но я запоем читала всё — от сонников и травников до нудных трактатов. Я читала, перечитывала — много-много раз, пока не запомнила наизусть каждую букву. Но книги кончились, а ответ о природе моего проклятья так и не нашла. Лишь в той самой «Ведьминой кухне» имелся намёк — на труд некоего мудреца Фариефти, якобы хранящийся в замке Алый Водопад. Самое удивительное — этот труд вместе с наверняка богатой библиотекой находился буквально у меня под носом — в горах, куда мы с Максом так и не доехали.