Лишь Эмма пыталась пробиться через его личные барьеры, и, к его облегчению, она уже несколько месяцев как сдалась.

Раян одной лишь мыслью поднёс маску к лицу, и та встала на место. Наложенные на неё чары держали её на месте, и защищали плоть от чужих взглядов. Руку было нацепить так же легко.

Пересекая комнату, он вновь пожалел, что не может говорить. Слова позволили бы ему задать посетителю вопрос, не открывая дверь. Его уорд для приватности перекрывал мысленное общение, и Раян предпочитал открывать дверь, нежели снимать этот барьер.

Он распахнул тяжёлую деревянную дверь, и обнаружил стоявшую в коридоре Эмму.

— Могу я войти?

— «Нет».

— Очень жаль, — ответила она, проскальзывая мимо него прежде, чем Раян успел преградить ей путь. Оглянувшись, она добавила: — Закрой дверь.

— «Это — моя комната. Я не желаю никого здесь видеть», — твёрдо сказал он ей.

— Кто здесь главный? — внезапно спросила она.

— «Ты».

— Каков мой титул?

— «Первая».

— А твой? — продолжила Эмма.

— «Второй», — ответил он.

— Тогда делай то, что я говорю, и захлопни эту долбаную дверь, — закончила она. — Мне нужно поговорить с тобой, наедине.

Он послушался, и молча стоять рядом с дверью.

Эмма глядела на него, её переполняли чувства, которые всегда поднимались в её сердце каждый раз, когда она видела его руку. От маски было ещё хуже — она не могла просто не смотреть на руку, поскольку на холодном серебре не за что было зацепиться взглядом. Раян смотрел на неё в ответ, изо всех сил выдавая себя за статую, на которую он был так похож.

— Мне сказали, что я стала слишком гневной, слишком отдалённой. Что мне нужно расслабиться, — наконец сказала она.

— «Это так», — ответил он.

— А ты?

— «Я выживаю. Работа интересная, она меня поддерживает».

Эмма сжала челюсти:

— И тебе этого хватает?

Он не двигался, оставаясь неподвижным как каменная колонна:

— «Должно хватать. Я принял случившееся — и тебе тоже следует подумать о том, чтобы это сделать».

В её глазах зажглась непокорность:

— Нет.

— «Моя рука никогда не отрастёт обратно, так что ты ведёшь себя нерационально».

— Да мне похуй и на твою дурацкую руку, и на лицо. У тебя всё ещё есть тело, и сердце. Человек, которого я люблю, всё ещё здесь, стоит передо мной. Если ты можешь принять увечья, то принять мою любовь должно быть легко. — Её слова были полны чувств, но глаза были сухи. За прошедшие месяцы она уже достаточно наплакалась. Больше в ней не оставалось места для печали.

— «Опять ты про это?» — ответил он, удивлённый. — «Мы приняли по этому поводу решение задолго до того, как я потерял руку. Ты — всё ещё моя сестра».

— Как думаешь, сколько мы проживём, Раян? Думаешь, миру не всё равно? Мы скорее всего не проживём достаточно долго, чтобы это имело значение.

«Мне не всё равно. Я, может, и не тот, что раньше, но я не изменю своим принципам».

— Ты меня любишь? — тихим, уязвимым голосом спросила она.

Его правая ладонь сжалась в кулак:

— «Да».

— Тогда обними меня.

Ноги Раяна сами собой пришли в движение, но он пресёк свой порыв:

— «Нет».

— Это была не просьба, Второй, — сказала Эмма.