Теперь он обеими руками указал на застывшую благородную фигуру миссис Фортескью. — Она действовала, как любая мать, она чувствовала то, что чувствовали и ваши матери. Все остальное забывается под напором чувства, которое возвращает ее к тому времени... — и Дэрроу указал на Талию, — ... когда эта женщина была младенцем, которого она выносила, которого любила.

Зашуршавшие платки дали понять, что из глаз заполнивших зал дам хлынули слезы.

Дэрроу одному за другим заглянул присяжным в лицо.

— Жизнь берет свое начало из преданности матерей, мужей, любви мужчин и женщин, вот откуда проистекает жизнь. Без этой любви, этой преданности мир был бы пустынен и холоден и в одиночестве совершал бы свой путь вокруг солнца! — Он снова облокотился о бортик. — Эта мать преодолела путь длиной в пять тысяч миль — по земле и по морю — ради своего ребенка. И вот она здесь, в зале суда, в ожидании наказания.

Он качнулся на пятках и возвысил голос почти до крика:

— Господа, если этот муж и эта мать, и эти верные парни отправятся в тюрьму, это будет не первым случаем, когда подобное учреждение будет освящено его заключенными. И люди, прибывающие на ваши прекрасные острова, в первую очередь захотят увидеть тюрьму, где заточены мать и муж, чтобы подивиться людской несправедливости и жестокости и, пожалев узников, обвинить Судьбу за то, что она подвергла эту семью такому наказанию и такой печали.

Голос Дэрроу, начавшего расхаживать перед присяжными, снова смягчился.

— Господа, достаточно было уже того, что жена была изнасилована. Что начали распространяться грязные сплетни, причиняя молодым супругам боль и страдания. Уже этого одного было достаточно. Но теперь вас просят разлучить их, отправить мужа до конца его дней в тюрьму.

Голос Дэрроу стал постепенно возвышаться, он повернулся к залу и представителям прессы.

— Глубоко внутри каждого человека, среди других чувств и инстинктов, сидит жажда справедливости, представление о том, что хорошо и что плохо, что справедливо, и это появилось до того, как был написан первый закон, и продлится до тех пор, пока последний закон не изживет себя.

Он снова подошел к столу защиты, остановился перед Томми.

— Бедный молодой человек. Он начал думать о том, как спасти свою жену от сплетен. Достаточно было того, что она подверглась нападению этих... людей. Теперь на нее нападает молва. — Взгляд Дэрроу вернулся к присяжным, а в голосе звучала сама рассудительность: — Он хотел добиться признания. Чтобы засадить кого-то в тюрьму? Чтобы отомстить? Нет... не об этом он беспокоился. Он беспокоился вот об этой девушке. — И Дэрроу с нежностью посмотрел на Талию. — Девушке, которую он взял в жены, когда ей было шестнадцать. Сладостные шестнадцать лет...

Он вернулся к миссис Фортескью, взмахнул рукой и продолжал:

— Мать тоже считала, что необходимо получить признание. Они не хотели ни стрелять, ни убивать. Их план заключался в том, чтобы привезти Кахахаваи к ним в дом и добиться от него признания. Они не думали об этом, как о незаконном деянии... они думали о результате, а не средствах.

Теперь он остановился перед Джоунсом и Лордом.

— А эти два простых матроса, что в них плохого? К сожалению, некоторые человеческие добродетели встречаются не часто: верность, преданность. Они выказали преданность, когда моряк попросил их о помощи. Что в этом плохого?

Дэрроу развернулся и ткнул пальцем в сторону какого-то мужского лица среди зрителей.