Эх, ладно, эмоции эмоциями, а мне нужно работать. Хотя я уже в который раз поймал себя на мысли, что я не обычный ангел, а русский, да, к тому же ещё и славянин. Ангел, который считает своими братьями и сёстрами даже этих чёртовых, своекорыстных лекарей Реваза Вахтанговича и Нинель Исааковну только потому, что те разговаривают на одном с ним языке. Моём родном русском языке. Ну, вообще-то для меня, как ангела, все остальные языки Земли тоже были родными, но, тем не менее, людей на них говорящих, я тоже считал братьями, пусть и двоюродными. Нет, что-то с моим мироощущением и менталитетом всё же было не так. Я в равной степени любил всех людей на Земле, но вот славяне, а вместе с ними все те народы, которые столько лет варились в котле Российской империи, были мне всё же роднее и ближе по духу. Это я очень быстро понял, когда перешел в следующую палату, подсел к кровати и заговорил с девочкой лет десяти и её матерью на киргизском языке, чем заставил их очень сильно удивиться и обрадоваться. Через полчаса маленькая Азиза была полностью здорова, и я пересел к другой больной девочке.

Мамочки, убедившись, что экстрасенс Авик знает своё дело, организовали в онкоцентре подпольную организацию и самым основательным образом прикрывали меня. Я же, в свою очередь, мало того, что после полного исцеления детей погружал их в состояния покоя и расслабленности, так ещё и создавал искусные мороки, чтобы задурить головы врачам и те видели их больными. На матерей они не действовали. Они видели своих детей пусть и сонными, но зато здоровыми, а ещё всех поражал их редкостный аппетит, что лично для меня вовсе не было удивительным. Увы, но большинство этих несчастных людей, в спокойную жизнь которых вторглась тяжелая болезнь детей, потратили на лечение большие деньги, многие залезли в долги, а потому попросту не смогли бы купить все те продукты, которые были сейчас нужны детям. Как раз я был к этому готов и потому прихватил с собой десять пачек пятитысячных купюр.

Только благодаря этому, детишкам было, что съесть после исцеления, а для меня же их непрерывное, сосредоточенное чавканье и хлюпанье, звучало самой лучшей музыкой. Шел час за часом, и я переходил из палаты в палату, но детский онкоцентр был большим. Очень большим и в нём находилось свыше семисот детей. Ещё меня выручало то, что я прибыл в онкоцентр двадцать девятого декабря. Больным детям и их родителям точно было не до Нового Года, зато врачи и сотрудники уже вовсю к нему готовились, а потому не обращали никакого внимания на то, как шушукались в уголках мамочки. Большинство часть женщин жили в общежитии неподалёку или, скооперировавшись по десять, двенадцать человек, снимали квартиры поблизости и их сдавали им отнюдь не сердобольные люди. Многие находились здесь по полтора, два месяца и попросту обнищали. Поэтому, я подозвал к себе Лиду, протянул шесть пачек денег и сказал:

- Лидочка, возьми эти деньги. Их нужно разделить между вами всеми по-честному. Тем, у кого уже вообще не осталось за душой ни копейки, нужно дать больше, а всем остальным взять поменьше. Договорились? Всё должно быть по-честному.

Лида поняла меня не совсем правильно. Вместо того, чтобы взять деньги и уйти, она прижала их к груди и чуть ли не плачущим голосом тихо сказала:

- Авраэль, я ещё держусь, а теперь, когда мой Игорёк здоров, мне уже ничего не страшно. Мы с Алёшей быстро поправим все свои дела. Поэтому я не возьму себе ни копейки. Я скорее утоплюсь, Авраэль, чем обману тебя.

Отрицательно помотав головой, я сказал ей:

- Топиться не надо, Лидочка. Скоро приедут мои подруги и привезут ещё денег, так что вам всем хватит и на обратную дорогу, и даже на подарки родным к Новому Году. Просто я очень хочу, чтобы те мамочки, чьих деток я ещё не вылечил, ничего не боялись и знали, у них теперь всё будет хорошо. Они выйдут из этого здания с совершенно здоровыми детьми, и им не придётся побираться, чтобы вернуться домой, к мужьям и своим семьям. Поверь, мы этого никогда не допустим, так что все ваши беды позади.