И тут же вспомнил, что утром, проснувшись в его объятиях, Рика первым делом спросила, что хорошего он нашел в ней? Скорее всего, веснушчатая девчонка, звавшаяся по странной прихоти судьбы миссис Пархест, не ждала от него перечислений собственных достоинств, а просто хотела удостовериться, что толкнул их друг к другу не случай, не минутный порыв, и Радов испытывает к ней те же чувства, что и она к нему. Юрий Афанасьевич не был говоруном и не стал тужиться над сочинением проникновенной речи, однако ответом его Рика осталась довольна.

Добираясь от Морских ворот Дамбы до «Счастливого дня», он, предвидя, что вопрос свой Эвридика будет задавать ему еще не единожды, придумал достойный и честный ответ. Он не станет уверять ее, что она писаная красавица — чего нет, того нет. Но непременно скажет, что она очаровательна, поскольку так оно и есть… Он никогда не влюблялся в женщин с классическими чертами лица и подозревал, что по-настоящему завораживает только некая неправильность, несоразмерность, не зря же говорят: настоящая красавица должна иметь родинку. Красота рукотворных греческих богинь пленяет зрителей, но оставляет равнодушными или даже отталкивает в живых женщинах.

А вот усыпавшие лицо веснушки, вздернутый нос и удивленно вскинутые брови — это да! Желательно бы, конечно, чтобы светлые, особенно по контрасту с загорелым лицом, волосы смахивали на густую золотистую гриву и доходили по крайней мере до пупа. Но, если разобраться, каре было значительно практичнее, а представить Эвридику с высокой прической или с косами до пят он был просто не в состоянии.

Юрий Афанасьевич усмехнулся, вспомнив изреченную как-то Сан Ванычем сентенцию, что красота — понятие относительное и в любом лице — даже самом неказистом — есть отсвет божественного образа, отражением коего мы являемся. Надобно только суметь разглядеть его. «И ты уже никогда не сможешь нажать на гашетку», — ввернул тогда Радов и удивился тому, как опечалила старика его невинная шутка.

донесся до кормы голос Тертого, и Радов с неудовольствием понял: ребята пронесли на яхту не только гитару, но и спирт.

Эвридика снова дернула Юрия Афанасьевича за рукав, и, вглядываясь в ее лицо, он почувствовал неприятный холодок в груди, сообразив, что она напоминает ему давным-давно и напрочь, казалось бы, забытую девчонку из поселка Новая Лахта. Прожив вместе полгода, они рассорились и разбежались, а потом он узнал через общих знакомых, что Ксюха спилась и замерзла в какую-то особенно несчастливую и холодную зиму.

— Так что же такое «бремя воды»? И почему ты не спросишь, что мне снилось?

— Когда?

— После охоты на змееглава. И спала-то всего час-полтора, а чего только со мной не случилось! Меня похитил и утащил в подводную пещеру кракен. Причем похитил с самыми гнусными намерениями! — оживленно начала рассказывать Эвридика. — Я оседлала акулу и мчусь на ней куда-то. То есть вроде как управляю ею, но стоит зазеваться, и она разорвет меня на клочки. А потом снилось, что я плыву на скутере, высоко-высоко над затонувшим Санкт-Петербургом, таким мы видели его с дирижабля, на обзорной экскурсии, а со дна поднимаются жуткие твари: сплошные щупальца, клешни, когти, зубы — и стонут, и хохочут, и облизываются, так им хочется полакомиться моим мясцом. И тут турбина глохнет…

— Лучше страшные сны, чем кошмарная действительность, — проворчал Радов.

— А как жить, если и то, и другое вместе? Это же просто невыносимо! — с дрожью в голосе пожаловалась молодая женщина. — Я проснулась, а тебя все нет и нет!

— Теперь я тут, и все будет отлично, — заверил ее Радов, искренне желая, чтобы так оно и сталось.

— А эти, из МЦИМа, не могут выследить нас через своих экстрасенсов?

— Нет.