— Ты хорошо выглядишь, Алекс.

— Ты тоже, Айан.

— Как семья? Торговец пожал плечами.

— Мы живем в тревожное время, друг мой. Мы крайне обеспокоены хадатанской угрозой.

Сент—Джеймс кивнул.

— Мы тоже. У меня приказ — готовиться к возможному отступлению.

Дассер мрачно улыбнулся.

— Да, я знаю. Генерал Мосби борется против этого, как и моя мать. Но адмирал Сколари продолжает долбить свое, а император слаб, если не совсем спятил.

При упоминании Мосби сердце Сент—Джеймса забилось чуть быстрее. Его глаза сузились. Он оглядел залитый искусственным светом зал. Из тридцати столов примерно половина была занята. Вроде бы никто особо не интересовался генералом или его гостем, но стоило быть внимательным.

— Осторожно, Алекс. У империи полно глаз и ушей. Даже здесь.

Дассер уклончиво кивнул и налил еще вина. Офицер спросил деланно равнодушным голосом:

— Как успехи генерала Мосби? Его собеседник хмыкнул.

— Это смотря по тому, что ты понимаешь под успехом. Генерал — яркий и очень способный офицер, но боюсь, что император больше всего ценит ее тело. Сент—Джеймс почувствовал себя мотыльком, летящим на пламя. Как мотылек, он ощущал опасность, но был не в силах сопротивляться.

— Генерал Мосби и император? Дассер кивнул.

— Да, так говорят. Моя мать надеется, что это правда.

Постель императора — единственное поле боя, на котором Мосби могла бы без труда расстроить планы Сколари. Сент—Джеймс с трудом сдержал себя в руках. Дассер не знал, не мог знать о его романе с Мосби и не хотел задеть его самолюбия. Но от этого боль была ничуть не меньше.

— Во всяком случае, — сказал Дассер, — тут тебе привет от самого генерала, — и он толкнул через стол кубик данных.

Сент—Джеймс нисколько не удивился. Легион имел свои собственные каналы связи, отдельные от тех, что предоставляло правительство. Одни из этих каналов были электронного типа, другие — роботного, но самые полезные были живыми, дышащими человеческими существами, главным образом бывшими легионерами, которые составляли часть обширной соединяющей сети, построенной на доверии и тысячелетней традиции.

Офицер протянул руку, взял кубик и сунул его в карман.

Остальной обед был сущим адом. Сент—Джеймсу страшно хотелось уйти из–за стола, хотелось броситься в свою квартиру, хотелось увидеть лицо Мосби на своем потолке. Но это было бы невежливо и, более того, просто грубо, поэтому он заставил себя остаться.

Разговор продолжался, блюда сменялись с досадной медлительностью, а кубик, казалось, давил на его кожу. Насмехался над ним, дразнил его, лишал его рассудка.

Сент—Джеймс понимал, что это глупо, знал, что содержимое разочарует его, но ничего не мог с собой поделать. Фантазия разгулялась вовсю. Он видел перед собой Мосби, виноватую, кающуюся после ее забав с императором, молящую его о прощении. Он видел, как они сходятся, женятся и заводят детей. Даже если для этого им придется отказаться от карьеры, уйти из Легиона и жить среди штатских.

А Дассер все толковал ему о Хадате, балансируя на грани измены. Он не сказал этого прямо, но намекнул на некую тайную клику, группу людей, желающих свергнуть императора.

Генерал понял намек. Легион должен присоединиться к Клике, должен выступить против адмирала Сколари или готовиться погибнуть вместе с остальной империей. Хадатане сильны. Хадатане безжалостны. Хадатане приближаются. И любой признак слабости, любой признак бегства намного ускорит их приближение.

Сент—Джеймс верил своему другу, соглашался с ним, но не мог дождаться конца разговора. Фантазии были слишком сильными, слишком захватывающими, чтобы игнорировать их.

Наконец обед закончился.

Мужчины встали, обнялись, сказали традиционное «будь здоров» и отправились каждый к себе.