Ольга смотрела на меня с влажным обожанием, словно я был святым мучеником, идущим на костёр ради спасения человечества. Варвара же, наоборот, смотрела с хищным, обжигающим интересом, как будто оценивала дорогой и редкий экспонат.

Каждая, я был уверен, уже мысленно приписала мой будущий подвиг на свой счёт.

С ума сошли обе, что ли? Похоже, я перестарался с их вербовкой. Ну и отлично. Лишним не будет.

Одна видит во мне героя-любовника, другая — рыцаря без страха и упрёка. А я просто иду за своей порцией Живы. Какая проза.

Пусть думают что хотят. У меня есть дела поважнее их девичьих фантазий.

Кабинет Сомова находился на этом же этаже, дальше по коридору.

Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Он сидел за столом, изучая какие-то бумаги. Выглядел уставшим. День у него, как и у меня, явно не задался.

— Пирогов? Что-то случилось? — удивлённо вскинул бровь Сомов.

— У Воронцовой карциноидный синдром, — медленно произнес я без предисловий. — Редчайшая опухоль. Её отказ почек — не самостоятельное заболевание. Это следствие массивного выброса вазоактивных веществ. Это карциноидный криз.

Сомов отложил бумаги и посмотрел на меня поверх очков.

— Пирогов, это очень серьёзное заявление. И на чём основан ваш диагноз?

Я подошёл к его столу и начал перечислять, загибая пальцы:

— Клиническая картина. Первое: приливы, тахикардия и бронхоспазм в анамнезе. Второе: фиброзное утолщение трикуспидального клапана на ЭхоКГ. Третье: острый почечный криз без видимых причин. Всё это — классические, хоть и редкие, проявления карциноида.

— Но прямых доказательств, анализов, подтверждающих это, у вас нет?

— Для анализов нужна моча. А у неё, как вы должно быть уже известно, полная анурия. Мы не можем ждать, пока она умрёт, чтобы подтвердить диагноз на вскрытии. Я, конечно, её вскрою. Но виноваты в её смерти будете вы.

И в том, что я не получу Живу, тоже!

Сомов покачал головой.

— Пирогов, вы предлагаете лечить редчайшую, почти мифическую болезнь, основываясь на одной лишь своей интуиции! Это безответственно! Если вы ошибётесь, а вы, скорее всего, ошибётесь, нас с вами съедят заживо. И Морозов, и покровители Воронцовой!

— Моя интуиция — это всё, что у нас есть, пока она не умерла, — я наклонился вперёд, опираясь руками о его стол. — Пётр Александрович, дайте мне разрешение на введение октреотида. Это синтетический аналог гормона соматостатина. Он не лечит саму опухоль, но он блокирует выброс серотонина и других гормонов. Если я прав — почки заработают в течение часа. Если я ошибаюсь…

— Если вы ошибаетесь?

— Если я ошибаюсь, можете увольнять меня в ту же секунду. Я напишу заявление по собственному желанию и возьму всю вину на себя. Вы будете чисты.

Повисла тяжёлая тишина.

Сомов смотрел на меня, взвешивая на невидимых весах риски. С одной стороны — его карьера, репутация клиники, гнев Морозова. С другой — жизнь пациентки и моя сумасшедшая, но на удивление логичная теория.

Давай, Пётр Александрович. Ты же видишь, что я прав. Просто рискни. Поверь в чудо ещё раз.

— Хорошо, — наконец сказал он, и этот выдох был полон усталости и решимости. — Я беру всю ответственность на себя. Готовьте препарат. Но, Пирогов… — он посмотрел мне прямо в глаза, — … если это не сработает, я вас лично в порошок сотру.

Он не договорил, но посыл был ясен. Увольнение, «чёрная метка» в личном деле, возможно, даже физические проблемы с помощью связей его семьи. Классический набор угроз от облечённого властью человека, загнанного в угол.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме лёгкой скуки.

— Сработает, — я выпрямился.