Словно боясь, что брат Иоганнес может встать и потребовать бумагу и пробирку обратно, она попятилась к выходу из комнаты для экспериментов. Афре казалось, что она вот-вот задохнется, и девушка жадно ловила воздух ртом. Не помня себя, она бросилась по витой лестнице наверх. Добежав до крестового хода, Афра остановилась. Спешка могла ее выдать.

Самое ужасное, что она могла теперь сделать, это неожиданно попасться кому-то на глаза. Прислонившись к колонне крестового хода, Афра замерла. Сейчас она с удовольствием растворилась бы в воздухе. Куда теперь?

Ключ по-прежнему был у нее с собой, тот самый, который, как уверял брат Иоганнес, открывал все двери аббатства. Не зная, что делать, Афра поднялась вверх по лестнице, туда, где находился вход в библиотеку. Но вместо того чтобы повернуть направо, она повернула налево. Куда ведет коридор, она не знала. Если ты сейчас кого-нибудь встретишь, думала Афра, тебя, по крайней мере, не заподозрят в том, что ты имеешь какое-то отношение к смерти брата Иоганнеса.

Окно, величина которого позволяла просунуть в него голову, давало немного света, падавшего слева. Справа находилось множество дверей на расстоянии десяти шагов одна от другой. Над притолоками в стене были выбиты сокращенные цитаты из Святого Писания, такие как «Еремия [8:1]», или «Псалом 4 [104:1]», или «Матф. [6:31]», которые Афре ничего не говорили. Вероятно, речь шла о кельях монахов. Но большинство казались заброшенными. Некоторые двери были открыты. Повсюду на скромной обстановке, состоявшей из конторки для изучения Святого Писания, стула и сундука для сна, были пыль и паутина.

В одной из затхлых келий Афра спряталась и закрыла за собой двери. На конторке она разложила неисписанный лист бумаги, который нашла рядом с телом мертвого алхимика. Потом вынула пробирку из камзола.

Афре было ясно, что надпись «Aq. Prod.» может означать только «aqua prodigii». Это была та самая жидкость, с помощью которой можно сделать невидимую надпись видимой.

На двери висела пелерина поношенной монашеской рясы. Афра намочила краешек ткани прозрачной жидкостью, осторожно разгладила лист бумаги и разложила его на конторке. Потом стала протирать лист тряпочкой, пока тот под влиянием жидкости не начал скручиваться.

Сжав кулаки, Афра смотрела на морщившийся лист бумаги. Она не знала точно, что случилось с братом Иоганнесом, но обстоятельства его смерти заставляли ее предположить, что алхимик оставил на этом листе бумаги послание, не предназначенное для чужих глаз.

Ее глаза лихорадочно-умоляюще скользили по листу, который тем временем приобрел цвет охры, но не выдал ни единого слова. Вспоминая алхимика Рубальдуса, Афра понимала, что процесс требует терпения.

Когда она уже подумала, что фантазия сыграла с ней злую шутку, на охровом листе бумаги стали появляться горизонтальные полоски, поначалу различимые только в центре листа. Постепенно их становилось все больше и больше.

В первой строчке, написанной мелкими буквами, словно было очень важно написать как можно больше на одном-единственном листке, Афра прочла следующие слова: «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti» .[25]

По странному совпадению через окно на бумагу упал луч света. Грубый крест оконной рамы разделил его на четыре отдельных луча из сверкающей пыли. Словно постившийся четыре дня аскет, Афра проглотила следующие строки: «Я, брат Иоганнес ex or dine Sancti Benedicti ,[26] знаю, что только один христианин способен прочесть эти мои последние строки: вы, молодой господин Илия. Или лучше сказать „госпожа Кухлер“? Да, я знаю вашу тайну. Я не так давно ушел от мира, чтобы не знать, как ходят женщины. А если мне еще нужны были доказательства, то их предоставило зеркало, стоящее в моей лаборатории.