19. Виктор Львович увез Надежду Викторовну кататься. К возвращению их провансальская комната была готова. Надежда Викторовна была в восторге от сюрприза. В самом деле, эта комната напоминает ей беззаботные годы полудетской жизни, полные счастья.

20. Приезжал Дедюхин — звать Виктора Львовича в гости! О, восхитительная твердость характера, свойственная только русским людям! Иностранным подлецам далеко до наших: не имеют такой непоколебимой наглости, очаровательной своею безыскусственностью. В Европе подлец выучивается быть подлецом: у нас — родится.

Хорошо, что милая Надежда Викторовна не может понимать этих мошенничеств. Она совершенно спокойно спрашивала отца о том, как он провел время у Дедюхиных. Он, чтобы отделаться от разговора о них, попросил меня сесть играть в шахматы и был так рассеян, что проиграл все партии. Это немножко примирило меня с ним; по крайней мере стыдится.

21. Мери спросила, слышал ли я о Власовых. — Нет; кто это? — Небогатые помещики, живут верстах в двадцати от нас; жена и муж; недавно повенчались; ей лет девятнадцать. «Сколько я могу судить по слухам, это очень хорошие люди, Владимир Алексеич». Из этого, конечно, следовало, что я должен посоветовать Виктору Львовичу познакомиться с ними, для Надежды Викторовны. — «По всей вероятности, она и Власова понравились бы друг другу». Иметь толпу дрянных гостей — это скучно. Но не иметь хорошйх знакомых, не видеть никого, кроме своих домашних. — это монотонно. Надежда Викторовна не соскучится с отцом и братом, с музыкою, книгами и прогулками. Но и добрая подруга — не лишнее для нее, милой. — «Я слышала, Владимир Алексеич, что Власова бойкая, живая, веселая. — это очень нравится мне за Надежду Викторовну». — «В самом деле, у вас доброе сердце, Марья Дмитриевна, и сильная привязанность к Надежде Викторовне». — «Как судить о моем сердце, я иногда сама не знаю, Владимир Алексеич. — сказала она задумчиво. — Я очень много думаю о том, чтобы хорошо устроить свою жизнь; но без необходимости не хочу делать вреда никому; мне гораздо приятнее приобретать расположение людей, нежели заслуживать их вражду… До сих пор, кажется, я и не делала зла никому… Думаю, и вперед сумею избегать этого… В Париже мой путь был очень скользок в этом отношении: легкомыслие, мотовство эти дурные качества слишком легко развиваются, когда девушка пренебрегает тем, что вы называете предрассудком… А из этого возникают интриги, обманы… Сорят деньгами, и алчны до них… Разоряют глупцов… Что вы ни говорите о предрассудках, я слишком испытала, что опасно пренебрегать ими… Но я имела рассудок. — или, может быть, доброе сердце. — удерживаться от слишком дурного… Я увлекалась. — потом дурачилась. — но я не разорила никого. — и кажется, не была вредна никому, кроме самой себя… Думаю, что теперь для меня будет еще меньше искушений быть вредною кому-нибудь… Я думаю, этого еще мало, чтобы сказать обо мне, что у меня доброе сердце. У кого оно доброе, у тех мало эгоизма… Вы слишком расположены ко мне, Владимир Алексеич; ax, если бы вы всегда сохранили ваше нынешнее мнение… Не знаю, сохраните ли вы его. Но в том, что люблю Надежду Викторовну, вы не ошибаетесь, это я смело говорю по чистой совести…» — «В ваших пяти порицаниях своему характеру есть правда, Марья Дмитриевна, но все равно я люблю вас».