|
— Она засмеялась: «Я знаю это и по совести не нахожу это незаслуженным; вам и следует любить меня: с вами я очень чистосердечна. — она засмеялась: — „Очень чистосердечна“. - это значит еще не совсем. Но погодите, раскрою вам всю свою душу. — и я думаю, это будет довольно скоро». — «И я думаю так, Марья Дмитриевна. Мы дружимся не на шутку. А кстати, о дружбе и чистосердечии: убедились ли вы, что с моей стороны не очень велика дружба уступать вам свое место при Юриньке? Что я был совершенно чистосердечен, говоря вам: пожертвование не важное для меня?» — «Почти убедилась». — «И будете гувернанткою Юриньки?» — «Не отказываюсь, но и не говорю; да. Посмотрим. Вы согласитесь, время еще терпит. Посмотрим, что будет». — «Это значит, вы уклоняетесь от разговора? Это значит, вы еще не совсем уверены в искренности моего расположения?» — «В искренности совершенно; в прочности- нет. Мы еще так недавно знакомы», — отвечала она, смеясь, и ушла.
22. Виктор Львович поехал с визитом к Власовым и возвратился вместе с ними. Они обедали у нас и уехали уже поздним вечером. Действительно очень порядочные люди. Он не блистательного ума, но не глуп; честного образа мыслей. Она не красавица, вовсе не красавица. Зато проста, без малейшей мысли интересничать. Искренне любят друг друга. Завтра Надежда Викторовна поедет к ним.
23. Алина Константиновна объявила, что завтра едет в Петербург. Рыскала, рыскала по соседам, все прекраснейшие люди, потому что у нее все люди одинаково прекрасны, и все-таки не может дольше выносить своего отчаяния. Нигде нет столько шума и толкотни, сколько нужно ей. Федор Данилыч также стал укладываться в дорогу. Не предвидят они, какой удар поразит их. «Сказать им заранее, Алина Константиновна успела бы пролить столько слез, что все мы промочили бы ноги». - оправдывает свое коварное молчание Виктор Львович.
24. Алина Константиновна вбежала к Виктору Львовичу в слезах: «Братец! Вы не отпускаете Федора Данилыча со мною! Братец, отпустите!» — «Нельзя, Алина Константиновна, пусть подождет до послезавтра; всего только два дня; принесите эту жертву». — «Это выйдет не два дня, братец, а всю дорогу врозь, это целая неделя». — «Нельзя иначе, Алина Константиновна». — «Почему же нельзя, братец? Почему вы не позволяете ему ехать со мною?» — «Потому, что вы девушка, сестрица. Вы заботитесь о вашей репутации, никому не говорите, как любите Федора Данилыча, не правда ли?» — «Правда, братец; я знаю, что надобно молчать, потому что я девушка». — «А если бы вы ехали вместе с ним, все стали бы видеть, как вы его любите, не правда ли?» — «Правда, братец». — «Теперь, видите сама, что не годится вам ехать вместе?» — «Понимаю, братец; ну, так и быть, поедем врозь». — И о такой женщине все говорят. — и сам я думал: «Дура!» — Какая несправедливость! Ах, если бы все были так понятливы и так рассудительны!
25. Странно, почему я ленюсь. Пока не хотелось приниматься за работу, были прекрасные резоны лениться: сначала все горевал об Анюте; потом раздумывал, стоит ли горевать, какая тут охота работать, когда человек занят такими ужасными страданиями и размышлениями? Едва начал постигать, что не стоит и раздумывать о том, стоило ли горевать, приехали новые люди, надобно было всмотреться, с кем приходится жить. — в этом прошло дня два, три; потом заинтересовала дружба Мери. — и за эти дни нечего претендовать на себя, что не работал. Но вот уже с неделю отношения мои к Мери установились, и я не ломаю головы над разгадыванием ее характера. |
