– А ведь верно, ты как раз и была той женщиной, – сказал он наконец и добавил в порядке объяснения: – Но тогда у тебя была другая прическа.

Но она была дома. А когда они поцеловались в темноте, у входной двери, а потом продолжали целоваться в квартире и целовались так, словно изголодались друг по другу и никак не могли насытиться, он с удивлением вспоминал все эти свои сомнения и не мог понять, как мог он в чем-то усомниться. Когда-нибудь потом он расскажет ей про все эти мысли, чтобы она знала, что он чувствовал, но сейчас нужно было рассказать ей много другого.

Начиная с Роберта Джи.

– А если бы Ники застрелил Роберта, когда Зип ему велел... – начала Джойс.

– Правильно, тогда все было бы иначе.

– И что – они так тебя и отпустили?

– Думаю, он хотел показать мне свою силу, показать, что я ничего не могу с ним сделать. Он может убить человека, убить его прямо у меня на глазах, а я не могу сделать ровно ничего. Они вышли из комнаты... А я не только не мог ничего сделать, но даже и не понимал ничего, не знал, что теперь будет. Я осмотрел Роберта, но пульса уже не было. Тогда я вышел в коридор и начал стучать во все двери подряд, но ни одна из них не открылась. И только выйдя из этого дома на улицу, я понял окончательно, что они меня отпустили. Я пошел в полицейский участок и сказал, что убили человека. Им потребовался целый час, чтобы предположить, а вдруг я говорю правду. Потом они еще звонили в Вашингтон и проверяли, кто я такой. Так что, когда мы добрались до этого дома, шайка Зипа все еще была там, но тело Роберта давно исчезло, как я и ожидал. Я сказал полицейским: забудьте эту историю, мы разберемся с ней у себя дома.

– Но ведь тут не получится предъявить ему обвинение в убийстве Роберта, – удивилась Джойс.

– Не получится, – согласился Рэйлен. Несколько секунд Джойс молча изучала его лицо.

– А ведь я знаю тебя совсем плохо, – сказала она.

– Я вырос в шахтерском поселке, – сказал Рэйлен, – и жевал табак с двенадцати лет. Ходил в Эвартовскую школу, играл в футбол. Главными нашими противниками были арланские «Зеленые драконы». Ну что еще рассказать? Работал в глубоких шахтах, в диких, как их называли, – это шахты, которые когда-то выработали и забросили, а потом вернулись, чтобы выгрести последние остатки угля. А еще я занимался раздеванием.

– Я тоже, – сказала Джойс.

– Извини?..

– Ладно, ерунда.

– Раздевание – это когда снимают вершину холма и добывают уголь открытым способом, при этом поганят всю окружающую местность. Но тут вмешалась мама, она не разрешила работать мне на этих людей. Около года стоял в пикетах – это когда мы забастовали против «Дюк Пауэр». Познакомился с громилами, которых нанимала компания. В это же самое время умер отец – угольная пыль в легких и гипертония. Тогда-то мама и сказала: «Хватит». Во время этой забастовки застрелили ее брата. Мы снялись с места и переехали в Детройт, штат Мичиган. Там я пошел в Уэйновский университет, это университет штата, окончил его и записался в маршальскую службу. Что тебе еще рассказать?

– А ты знаешь, что получится, если пропеть какую-нибудь мелодию кантри задом наперед? – спросила Джойс. – К тебе вернется твоя девушка и твоя машина, ты протрезвеешь, а твоя собака оживет. Ведь я родилась в Нэшвилле, – добавила она.

В гостиной повисла тишина. Потом Рэйлен осторожно положил ладонь ей на щеку.

– Чего ты рассердилась? – спросил он.