Затем раздался звук похожий на бульканье болотных пузырей, который был на самом деле кашлем, а затем – хриплый, грубый ворчливый голос:

– Ф–фу! Ф–фу! Человечьим духом несет… Не заждались ли меня, а?! А я опоздала!.. А ты что, Баюн, А?! Ты почему их ещё не изготовил – гости в любую минуту нагрянуть могут!.. Ты что ж, окаянный, хочешь, чтоб я тебе заварила да изжарила!.. Так и сделаю!.. И–ишь, котище!..

И вместе с голосом в избу вошла и его обладательница: баба–яга. Вошла и сразу заполнила собой все пространство, так что и укрыться уж негде было, и не оттого вовсе, что она была толста – нет, она вовсе не была толста, но руки ее каким–то образом вытянулись, стали длинными–предлинными, такими что могли обхватить весь стол, и похожий на рог, нос ее, висел в воздухе прямо подле Алешиного лица, хотя стояла она еще у печи. Лицо ее словно покрыто копотью, которая глубоко въелась в ее кожу. Лицо это, с вытянутым почти до самого пола подбородком, было раздуто выступами такими большими словно обычные носы и иссечено впадинами такими глубокими, что каждая из них могла бы быть ртом. Рот, впрочем, виден был под носом – он открылся, обнажая желтые–прежелтые ряды клыков – многие из них были правда обломаны, но некоторые были острыми, отточенным. Глаза ее были подобны двум громадным черным вздувшимся каплям, над которыми выгибались вниз густые белые брови… В общем – это была не простая Яга, с которой общался старец Дубрав, а самая древняя, из всех древних сестёр–колдуний.

– …С кого же мы начнём… Хмм… Ну ладно – пусть будет девушка, у нее мясо понежнее. Да–да – её и подадим, как первое блюдо для самых дорогих гостей. Ну а юнца… Хм–м – когда все напьются, тогда и юнца подадим – тогда им уж всё равно будет, что есть – хоть костлявой, старческое мясо…

С этими словами она схватила Олю за руку, так сильно, что девушка не удержалась и вскрикнула. На помощь своей подруге бросился Алеша – он вцепился в костлявую руку бабы–яги и, не в силах сдвинуть ее с места, закричал:

– Отпустите ее! Вы не имеете права!

– Негодный! – взвизгнула Яга, да так громко, что избушка закачалась, и легко, словно пушинку, отбросила Алешу к стене. В этот же миг в ногу ей вцепился Жар – пес призрел свой страх и бросился защищать хозяев.

– А, здесь и пес еще! – орала в ярости Яга и стала теперь совсем ужасной: черные глазищи ее вылезли из орбит, и полыхнули вокруг них красные ободки. Она дернула нагой так, что Жар вслед за Алешей отлетел к стене, заскулил и тут же вновь бросился на старуху, та взвыла в испуге и как–то сразу перенеслась на стол, оттуда она орала своим жутким воющим голосом:

– Будет же сейчас потеха Баюну! – и тут она произнесла несколько быстрых скрипящих, лающе пищащих звуков, которые не смог бы повторить ни один человек, затем направила свою руку–корягу на Жара и воскликнула так, что грязные стекла задрожали, а паутина которая свешивалась рваными космами с потолка, закачалась как от ветра: – Будь мышью!!!

Жар стал уменьшаться в размерах и взвизгнул жалобно. Визг его, спустя мгновенье, перешел в тонкий мышиный писк: маленькая белая мышка бегала теперь по полу и жалобно пищала. Яга кричала:

– Баюн, а ну–ка проглоти этого зверя!!! Ха–ха–ха! Хо–хо–хо!

Котище прыгнул на беззащитную мышь–Жара, но его опередил Алеша – он схватил Жара в ладони и прижал к груди. Баюн запрыгнул Алеше прямо на плечо и расцарапал щеку – он выцарапал бы и глаза, но Алеша вовремя успел отдернуть голову, зато белая мышь–Жар выпал из Алешиных ладоней и забился среди наваленных в углу котлов.