– Сначала расскажи о своей жизни.

– Но она такая скучная!

– Нет, только не для меня.

Она знала, что он и вправду так думает, и это было странно. Он был общительным человеком, недоброжелатели сказали бы: «Чересчур общительным». В отличие от большинства отцовских друзей-политиков, премьер-министру нравилось вызывать людей на откровенность, больше слушать, чем самому говорить, и общаться он предпочитал с женщинами, а не с мужчинами. Он очаровывал способностью говорить о важнейших государственных делах как о ничего не значащих пустяках, а самые обыденные вещи: наряды, карточные игры, шарады, гольф, поэзию, популярные романы – обсуждал со всей серьезностью. И пока машина, плавно обогнув Риджентс-парк, направлялась по Камдену на север, Венеция рассказывала ему о своих племянниках и племянницах и о том, чем занимаются Айрис и Нэнси, о новинках в «Селфриджесе» и о том, что наденет вечером на бал в Ислингтоне, если тот, конечно, все-таки состоится. Эта болтовня развлекла его и даже как будто приподняла настроение, а когда они доехали до Хэмпстед-Хит, он нажал на другую кнопку на консоли, и машина остановилась.

– Давай прогуляемся, – сказал он. – Хочу кое-что показать тебе.

Он сам открыл дверцу и обошел автомобиль сзади, чтобы выпустить ее. Хорвуд осмотрительно остался на своем месте. Это была тихая узкая улочка, скрытая в тени платанов, тополей и лип. По ней прогуливались немногочисленные прохожие. Никто не узнал премьер-министра.

– Это дом Китса, – показал он тростью, потом прикрыл глаза и продекламировал:

Он снова открыл глаза, развернулся и показал тростью на дом напротив:

– А здесь я жил с моей первой женой. И потом не возвращался сюда двадцать лет.

Венеция приняла предложенную руку, и они перешли через дорогу.

Выбеленный георгианский дом с арочными окнами стоял в отдалении от улицы, наполовину скрытый фруктовыми деревьями. Над цветами апельсинов жужжали пчелы. Можно было подумать, будто отсюда до города не меньше пятидесяти миль.

– Какой прелестный домик!

– Правда? Здесь я был счастлив, как никогда в жизни! Дети были еще маленькими, а моя юридическая практика только-только пошла в гору. – Он прикрыл глаза от солнца и прищурился, глядя сквозь деревья. – Там, за домом, была лужайка, где мы с мальчиками играли в крикет. Денег у нас тогда не водилось. Я был совершенно неизвестным, меня лишь недавно избрали в парламент. Но я откуда-то знал, с полной уверенностью, что передо мной вскоре откроется великое будущее. Разве не странно? Бедная Хелен не дожила до этого. Впрочем, ей бы не понравилось. Она любила дом и детей. Политики страшили ее.

– Значит, она была не похожа на Марго?

– Ни у кого еще не было настолько разных жен.

– А если мы попросим у хозяев войти и посмотреть? Уверена, они нам не откажут.

Он все еще вглядывался в дом:

– Реймонду было всего тринадцать, когда она умерла. Бебу – десять. Оку – семь. Вайолет – четыре. Сис был совсем крошкой. Пятеро детей! Мне было не по силам справиться с ними, а вскоре меня еще и назначили министром внутренних дел. Реймонд был очень умный мальчик. И остался умным, конечно… Но иногда я думаю, что все могло бы сложиться иначе, если бы… – Он осекся и обернулся к Венеции. – Нет, милая, мне бы не хотелось заходить внутрь, если ты не против. Я и так завел нас слишком далеко по пути воспоминаний для одного раза. Может, лучше подышим свежим воздухом на Хэмпстед-Хит?

Они дошли до конца дороги, а потом еще несколько минут шли по тропинке между деревьями, мимо гуляющих семейств, мимо продавца мороженого на велосипеде, пока не добрались до одного из Хэмпстедских прудов, а там сели на скамейку и смотрели на воду.