Безнадежная тоска, мука неутоленного желания, сила страсти, которую Джоанна никогда не знала… Все это было между ними в тот день, когда они сидели на вершине Ашелдона, и Джоанна все это очень хорошо поняла и потому торопливо ушла оттуда, воровато и стыдливо, ни на мгновение не позволяя себе поверить в то, что почувствовала, и осознать все это как реальность…

Родни и Лесли сидели там в молчании и даже не смотрели друг на друга, потому что не осмеливались прочесть друг у друга в глазах собственные чувства.

Лесли так сильно любила Родни, что после смерти пожелала быть погребенной в городе, где жил он.

Джоанна вспомнила, как Родни, склонясь над мраморной плитой, сказал: «Не могу свыкнуться с мыслью, что Лесли Шерстон лежит под этой холодной мраморной плитой». И после этих слов у него из петлицы выпал бутон рододендрона, словно всплеск алой крови.

«Кровь сердца, — сказал он тогда. — Это кровь сердца».

А что он сказал после этого? Он сказал: «Я устал, Джоанна, я очень устал». А позднее, таким странным тоном: «Нам всем не хватает мужества.»

Конечно же, он думал о Лесли, когда говорил эти слова. Он думал о Лесли, о ее мужестве, о ее необыкновенном чувстве собственного достоинства.

«Достоинство, это еще не все…»

«Не все?»

Именно после этого у Родни сдали нервы; смерть Лесли оказалась для него слишком сильным ударом.

Теперь Лесли лежит на кладбище, слушает крики чаек, абсолютно равнодушная к земной жизни, и, наверное, посмеивается над ее житейской суетой….

«Ты хоть что-нибудь знаешь о нашем отце?» — почудился ей презрительный голос Тони.

Нет, очевидно, она ничего не знала о своем муже. Она даже не подозревала, что от нее что-то могут скрывать! Впрочем, она ничего не знала потому, что не хотела ничего знать.

Лесли, в тот день, когда Джоанна случайно оказалась у нее в гостях, стояла, у окна и объясняла, почему она хочет ребенка от Чарльза Шерстона.

Родни вспоминая о Лесли, тоже стоял у окна. «Лесли никогда не останавливается на половине пути», — сказал он.

Что они там видели, в своих окнах, эти двое, когда стояли так и о чем-то думали? Что видела Лесли, кроме яблонь и анемонов в своем саду? Что видел Родни, кроме теннисного корта и пруда с золотыми рыбками? Может быть, они оба вспоминали накрытую голубой дымкой зеленую долину с темными пятнами леса на дальних холмах, которую они так долго рассматривали, сидя вместе на вершине Ашеддона?

«Бедный Родни. Бедный мой Родни!» — вздохнула Джоанна.

У Родни всегда такая добрая, чуть насмешливая улыбка. Он иногда говорит ей: «Бедная моя, маленькая Джоанна!» Он всегда говорит это с доброй улыбкой, которая никогда не обижает ее.

Все-таки она всегда была ему хорошей женой. Разве не так?

Она всегда в первую очередь защищала его интересы…

Стоп! Разве это на самом деле так?

В воображении у нее вновь встало умоляющее лицо Родни, его грустные глаза. От почему-то считает, что у него всегда грустные глаза.

«Откуда я мог знать, что так возненавижу конторскую работу?» — сказал он ей.

«Как ты можешь знать, что я буду счастлив?» — хмуро спросил он ее.

Родни молил ее дать ему жить так, как он хочет, то есть, быть фермером.

Родни в рыночный день часами простаивал у окна в своем офисе, глядя на скот.

Родни с видимым удовольствием разговаривал с Лесли Шерстон о содержании скота, об уходе за ним и о сохранении породы.

Родни говорил Эверил: «Если человек не имеет возможности заниматься тем, что ему по душе, то это человек лишь наполовину».

Именно этого и добилась Джоанна в отношении Родни.

Джоанна лихорадочно пыталась защитить себя от суда собственной совести.