«Я должна приехать к нему, — думала она, — Я должна сказать:

— Я виновата, Родни. Прости меня!»

— Да, я должна это сказать. Я должна. Я скажу ему:

— Прости меня, Родни. Я не знала. Я просто ни о чем не догадывалась.

Джоанна поднялась на ноги. Все суставы у нее ныли и болели. Ноги не слушались ее. Она чувствовала себя очень усталой.

Она медленно побрела к гостинице, с болью ощущая каждый шаг, словно глубокая старуха.

Шаг… Еще один… Одна нога… Затем другая…

«Родни! — думала она. — Родни!..»

Какой больной, какой слабой чувствовала она себя.

Путь до гостиницы показался ей необыкновенно длинным, очень длинным.

Индус вышел из гостиницы навстречу ей, Лицо его лучилось улыбкой.

— Хорошие новости, мэмсахиб! Хорошие новости! — прокричал он еще издали, отчаянно жестикулируя.

Джоанна пустым взглядом посмотрела на него.

— Вы поняли меня? Пришел поезд! Поезд пришел на станцию! Сегодня вечером вы уедете отсюда!

«Поезд? — отстраненно подумала она. — Поезд, который отвезет меня к Родни…»

«Прости меня, Родни! Прости меня!» Она словно издалека услышала свой смех, глухой, ненатуральный. Индус в недоумении посмотрел на нее, потом повернулся и пошел к станции. Она поплелась следом за ним.

— Значит, поезд пришел, — повторила она, постепенно овладевая смыслом сказанных индусом слов. — Ну что ж, очень кстати…

Глава 11

Все это словно сон, думала Джоанна, да, все это словно сон.

Пройдя меж извивов колючей проволоки, мальчишка-араб принес ее чемоданы и что-то по-турецки пронзительно закричал: рослому, толстому, с подозрением смотревшему на них турку, начальнику станции.

У перрона стоял, поджидая ее, знакомый спальный вагон с кондукторами в униформе шоколадного цвета, которые выгладывали из окон.

На вагоне красовалась надпись «Алеппо — Стамбул».

Этот вагон был единственной ниточкой, которая связывала ужасную гостиницу в пустыне с цивилизованны миром!

Проводник, отменно вежливый и по-европейски услужливый, приветствовал ее по-французски и открыл перед нею дверь купе, в котором заправленная постель сверкала белизной подушки и простыней.

Джоанна почувствовала, что наконец возвращается в цивилизованный мир…

Внешне Джоанна выглядела как спокойный, бывалый путешественник, та же самая миссис Скудамор, которая неделю назад оставила Багдад. Лишь она одна знала, какое удивительное преображение, какая поразительная перемена скрывается за ее невозмутимым внешним обликом.

Поезд, как она уже отметила, пришел очень кстати. Он появился именно тогда, когда рухнули последние барьеры, которые она воздвигала всю жизнь, — рухнули, смытые лавиной страха и одиночества.

Для нее, как и для всякого человека, оказавшегося наедине с собой, наступило прозрение. Она поняла саму себя. И, хотя в данную минуту она выглядела как самая обыкновенная путешествующая англичанка, утомленная тяготами длительного странствия, тем не менее ее сердце и ум находились в состоянии самоуничижения, которое охватило ее, когда она, одинокая и потерянная в пустыне, сидела на песке, подавленная тишиной и жгучим солнечным светом.

Она совершенно механически отвечала на замечания и вопросы индуса.

— Почему мэмсахиб не вернулась к ленчу? Ленч был готов и ждал вас. Очень хороший ленч. Скоро уже пять часов, для ленча уже поздно, но, может быть, выпьете чаю?

— Да, — отвечала она, — можно выпить и чаю.