Потом Ксен вернулся с совещания военачальников, на котором они спланировали на завтра практически каждый шаг для обоих отрядов.

Вокруг царила странная атмосфера, словно время остановилось. До нашего слуха откуда-то сверху доносились непонятные звуки — крики и возгласы на незнакомом языке; порой стук падающих камней возвещал, что кто-то движется там, в темноте, наблюдая за нами.

Наши часовые тоже были начеку, они постоянно перекликались, и от этого возникало почти осязаемое чувство тревоги. Вдруг раздался свист, и огромная стрела вонзилась в ствол дерева, росшего неподалеку. Такая могла бы пронзить человека насквозь.

Потом — снова свист и предсмертный крик. Затем Ксантикл приказал — его высокий голос напоминал орлиный клекот:

— Все в укрытие! В укрытие!

Послышался свист — сотни стрел резали воздух. Ксен вскочил и закрыл меня щитом: одна стрела попала в его край, другая — в центральную часть, после чего отскочила в землю. Повсюду крики, замешательство, стоны.

Лишь позже, с восходом солнца, мы сможем сосчитать убитых и раненых. Но их было очень много.

Нас окружил незримый враг: поначалу мы застигли его врасплох, но потом он привык к нашей манере сражаться, к нашему оружию и отвечал со всей силой и храбростью, на какую только был способен. А завтра нас ждало тяжелейшее испытание: воинам придется брать почти непреодолимые препятствия, биться с нечеловеческими отвагой и решимостью. Все поставлено на карту, и если под конец дня нашим придется уступить, у выживших останется только одна забота — бороться до последнего вздоха, до последней капли крови, чтобы не сдохнуть, как животные на бойне, после жесточайших пыток.

Лекари уже вовсю занимались нашими ранеными. Ксен, сняв доспехи и отложив меч, писал при свете лампы.

18

Пока мы укладывались на ночлег, отряд, ведомый проводником, направился вперед по тропинке, чтобы занять перевал, через который нам предстояло пройти. Они двигались в тишине, стараясь не шуметь. Так воины добрались почти до вершины холма, где кардухи разжигали костер и готовились ко сну. Врагов застали врасплох и перерезали. Немногие оставшиеся в живых спаслись бегством. Но горы обманчивы: не эта высота господствовала над перевалом. Рядом находился еще один холм, повыше, охраняемый еще одной группой горцев, но было уже слишком темно для нападения, и наши остановились.

На рассвете, пока мы собирались, отряд Агасия снялся с места и направился ко второму холму. В воздухе стоял густой туман, похожий на тучу, сквозь которую мы проходили накануне, но шел скорее от земли, чем с неба. Он стелился, словно привидение, по оврагам и кручам, из него торчали только верхушки глыб, острые выступы скал и кроны деревьев. Под покровом этой молочной, неверной пелены наши воины могли продвигаться незаметно. Когда кардухи обнаружили их, греки уже подобрались слишком близко, а посему разгромили врага.

Может, этот туман послал на землю один из богов, покровительствующих воинам в красных плащах, чтобы они могли продвигаться беспрепятственно, скрытые потаенными складками небесного покрывала.

Вскоре мы услышали клич трубы, призывавшей нас идти к перевалу. Я плохо спала, все раздражало меня, в том числе этот пронзительный звук, но он по крайней мере пробудил меня к жизни. Труба протрубила во второй раз — и ее голос напомнил пение петуха в моей деревне, оповещавшего о восходе солнца. Листра, беременная девушка, взятая мной на попечение, уже проснулась и заняла свое место в караване, вместе с мулами.