Оставалось лишь одно решение, но мне предстояло действовать неожиданно и, быть может, даже применить силу, хотя это слово при одной мысли о нем вызывало у меня улыбку. Ксен ушел, чтобы принять участие в совещании. Тогда я занялась девушкой: принесла ей одеяла и кое-какую еду.

— Как тебя зовут? — Я до сих пор не знала ответа на этот вопрос.

— Листра.

— Что за странное имя?

— Не знаю. Мой хозяин всегда называл меня так.

Она говорила по-гречески хуже, чем я, со странным акцентом, словно смешавшим в себе отзвуки многих языков и наречий.

— Откуда ты родом?

— Не знаю. Меня купили, когда я была еще совсем маленькой.

— Значит, ты не ведаешь, сколько тебе лет?

— Нет.

— А когда родится ребенок — тебе известно?

— Нет. А какая разница?

С ней трудно было спорить.

— Выслушай-ка меня хорошенько. Поешь, а потом поспи. Постарайся как можно лучше отдохнуть. Устраивайся на этом выступе скалы, чтобы не намокнуть, если снова пойдет дождь. Сейчас он прекратился, но в здешних краях никогда не знаешь, когда пойдет снова.

Девушка набросилась на еду, не заставив просить дважды.

— Завтра нас ожидает самое худшее. Если удастся выбраться отсюда, вероятно, какое-то время мы сможем продолжать путь… не то чтобы спокойно, но и не дрожать все время от страха. Завтра может произойти все, что угодно, и каждому предстоит самому позаботиться о себе, не следует ждать ни от кого помощи. Не знаю, окажется ли этот день лучше, чем сегодняшний, или хуже, но ты не отпускай хвост мула. Если что-нибудь случится — кричи, и я тебе постараюсь помочь, однако сама не знаю, буду ли в состоянии это сделать.

Листра посмотрела на меня с выражением запуганного животного.

— Я не говорю, что нам предстоит умереть; есть вероятность, что справимся, но тебе не стоит ни на кого рассчитывать, даже на меня. Ты поняла?

— Поняла, — ответила девушка все с тем же запуганным выражением.

Я дала ей еще кусок хлеба. Лежалого и черствого — но все же хлеба.

— Оставь его на завтра и съешь только тогда, когда почувствуешь, что не можешь без него обойтись. На плохую ситуацию найдется худшая. Ты поняла?

— Поняла.

— А теперь отправляйся спать.

Я повернулась, чтобы уйти, и чуть не столкнулась с молодым человеком в бронзовых доспехах.

— Наконец-то я вас нашел. Раньше не мог: был на поле боя. Но теперь вижу, что с вами все в порядке, чему очень рад. Я не хотел толкать ее.

— Никарх-аркадиец. Кто бы мог подумать? Ты знаешь, что я ухаживала за тобой, пока ты пребывал больше на том свете, чем на этом?

— Действительно, твое лицо кажется мне знакомым.

— Береги себя: ведь на сей раз зашить тебя будет труднее.

Он улыбнулся улыбкой большого ребенка, героя, неосознающего собственного героизма, и отправился разыскивать свой отряд.

Я велела поставить палатку и разожгла костер. Это было нелегко: ведь все имевшееся в нашем распоряжении дерево оказалось сырым, — однако в каждом отряде существовали рабы, в чьи обязанности входило хранить огонь в специальных глиняных плошках и следить за тем, чтобы он не угасал никогда — ни днем, ни ночью.