Раненые, больные, немолодые воины и все женщины отплывали домой. Да, девушки уезжали — те самые девушки, что подбадривали мужчин у переправы через бурную реку, словно атлетов на стадионе, те, что обнимали их по возвращении с поля боя, перевязывали раны, утешали после сражений, ежедневных и еженощных схваток со смертью; девушки, любившие воинов потому, что каждый следующий день мог стать последним.

Теперь они уезжали.

Я осталась с Ксеном. Мелисса — с Клеанором, и еще двадцать или тридцать женщин, сделавшихся постоянными подругами некоторых воинов, поступили так же. Мы двинулись вдоль берега, не теряя из виду моря. Вскоре заметили отплывающую флотилию судов, и мне то и дело казалось, что я вижу, как наши подруги прощаются, размахивая в воздухе цветными тканями и платками. Ком подступал к горлу, и я не смогла сдержать слез. Подумала о Листре, ледяном холоде, в котором она пыталась родить, об отчаянии и одиночестве, охвативших меня, когда я осталась возле ее окоченелого трупа. О смерти, возжаждавшей получить свою дань — несчастную рабыню и ее неродившегося ребенка. И, купаясь в лучах солнца, отражавшегося от морской глади тысячами слепящих отблесков, я снова вспомнила о таинственном божестве бури, поднявшем меня с земли и по воздуху доставившем к лагерю, чтобы меня нашли. Быть может, оно состояло из снега и с приходом весны растаяло, а душа его теперь заключена в бесчисленных искрах, сверкающих в струях горных рек.

Через несколько дней пути мы добрались до первого крупного города, и настал горький момент, который мы долго откладывали на потом: надлежало сосчитать оставшихся в живых. Я не знаю, по какой причине это делалось именно сейчас: формально — для того, чтобы узнать, сколько ртов нам предстоит кормить. Армию выстроили в полном боевом снаряжении, и военачальники каждого подразделения устроили перекличку. Каждый раз, когда произносили имя выжившего, он отвечал:

— Здесь.

Но часто ответом было длительное молчание. В таком случае военачальник, хотя и знал, что называет имя мертвого, повторял его, как того требовал военный обычай, и, лишь вторично услышав молчание, переходил к следующему. В ходе переклички лица присутствующих постепенно мрачнели, потому что каждая пауза означала погибшего товарища и рождало в их воображении кровавые и мучительные образы.

И тут я вспомнила, что тех, кого я всегда называла «десятью тысячами», в действительности изначально было больше — около тринадцати тысяч. Из них теперь подали голос лишь восемь тысяч шестьсот. Более четырех тысяч умерли от холода, голода и ран.

Так же распределили между собой добычу, награбленную в ходе похода. Десятая часть полагалась богам, остальное разделили между собой, в зависимости от чти.

Меня поразило одно обстоятельство: Софос отказался от своей части и отдал ее своему помощнику, Неону из Асины. Я следила за выражением лица Ксена, ставшего свидетелем этого поступка: сначала на нем отразилось удивление, а потом печаль. Софос говорил, что никогда не вернется в Спарту, и вел себя соответственно.

Покинув город, мы двинулись дальше и добрались до границы страны, в которой враждовали две группировки. Мы образовали союз с той, что согласилась пропустить нас, и атаковали ее противника. На своем языке эти люди называли себя обитателями башен, потому что их вожди жили в деревянных башнях, возвышавшихся над остальными поселениями.

Развернулась еще одна кровопролитная битва, принесшая немало потерь, но наши и на этот раз победили. Как всегда, они построились по приказу военачальников, составили стену из щитов и хором грянули свой ужасающий боевой клич. Противник не смог им противостоять, и по окончании сражения союзники показали нам свои деревни и дома, а вожди — своих сыновей, которые, должна признаться, производили сильное впечатление.