В результате мальчики росли не столько вверх, сколько вширь, и откладывали толстый слой жира; их белейшую кожу покрывали ярких цветов татуировки. Я подумала, что они представляют собой что-то вроде дара богам, талисмана, чье назначение — умилостивить силы природы. Учитывая их физическое состояние, больше они ни на что не годились. Зато здешние мужчины вели себя очень активно и в некотором смысле назойливо. Словно животные, много раз пытались приставать ко всем оставшимся с армией девушкам. Мелисса оказалась одной из самых вожделенных, и если бы не вмешательство переводчиков и проводников, предложивших свои услуги и предоставивших местным надлежащие разъяснения, дело кончилось бы кровавой стычкой.

Ксен заметил, что эти варвары — самые дикие из всех, каких он когда-либо встречал; они делали прилюдно то, что у греков принято скрывать от посторонних глаз: например, сходились с женщинами и справляли нужду, — и, наоборот, занимались в укромном уголке тем, что у греков считалось явлениями публичными: разговаривали, танцевали.

Сама видела, как некоторые из них пляшут в одиночку и говорят сами с собой, и меня это позабавило. В каком-то смысле они вели себя естественно, не зная ни коварства, ни лицемерия, впрочем, не становясь от этого менее свирепыми. Тогда я подумала, что жестокость свойственна человеческой природе, особенно мужской, хотя и женщины от нее, конечно, не свободны. Рассказ Менона-фессалийца о пытках, которым царица-мать подвергла тех, кто хвастался участием в убийстве ее сына, который раз наполнил мою душу ужасом.

Теперь у нас снова была провизия и прочая добыча, а также вьючные животные. Положение армии очень переменилось. Я заметила только, что Софос, Хирисоф, как называл его Ксен, словно отошел от дел. Он занимался второстепенными поручениями — например, искал для армии корабли, — и больше не появлялся на собраниях, не вставал во главе войска. Казалось, будто главнокомандующий хочет спрятаться, словно для него здесь не было больше места. Кто знает: может, он намеревался исчезнуть внезапно, так же как и появился, и однажды утром мы попросту не обнаружили бы его рядом.

Я хотела спросить у Ксена, что он об этом думает или знает, но, с тех пор как меня застигли за обыском у Софоса, эта тема стала в наших разговорах запретной. Странно, если учесть, что, в каком-то смысле, мой поступок ускорил развитие событий и вынудил Софоса принять решение, уже зревшее в его сердце. Но я все понимала. Вмешалась в столь деликатное, тайное дело, что мое участие в нем следовало скрыть от всех. Любое слово, сказанное мной по этому поводу, представляло серьезную угрозу.

Так мы добрались до города на море, населенного греками, который назывался Котиора, если я правильно помню. Как и все прочие, попадавшиеся нам до сих пор, он подчинялся полису, расположенному западнее, — Синопе, который, в свою очередь, основали выходцы из другого города, возможно, находящегося в Греции.

Здесь Ксен не смог больше держать в тайне свое намерение, возникшее у него некоторое время назад, — стать основателем колонии. Насколько я знала, он не собирался возвращаться домой, потому что сражался на стороне проигравших, и даже если бы ему разрешили приехать в Афины и гарантировали неприкосновенность, изгнаннику не удалось бы занять какой-либо важный пост в правительстве или в армии и снискать уважение и почет. Я хорошо его знала и понимала, что подобному раскладу он предпочел бы смерть. Основать же колонию значило стать отцом для новой родины, войти в легенды, которые будут рассказывать потомкам; кроме того, в его честь установят статуи на площадях — не только в новом городе, но, возможно, и на родине тоже.