Наконец заговорил старейший из эфоров:

— Когда мы приняли решение удовлетворить просьбу Кира, все тщательно обдумали; мы считаем, что сделали наилучший выбор, исходя из интересов города. Мы могли отказать ему, но тогда Кир прибег бы к помощи кого-то другого: афинян, например, или фиванцев, или македонцев. Подобного случая лучше не упускать: если Кир действительно идет войной на брата, он будет обязан нам троном в случае победы, и тогда наша власть в той части света окажется безграничной. Если же он проиграет, армия будет уничтожена, уцелевших добьют или продадут в рабство в отдаленные местности, и никто не сможет обвинить нас в том, что мы замышляли зло против Великого царя или поддерживали действия узурпатора. Ни один из набранных воинов не знает причины, по которой они собрались в Сардах под началом Кира, кроме одного — но он никогда не заговорит. А еще среди них нет ни одного военачальника, ни одного воина регулярной спартанской армии.

Кое-кто — возможно, цари — подумал о том, как сильно изменились времена за три поколения. Леонид и триста спартанцев сражались в Фермопильском ущелье против трехсот тысяч персов, афиняне на море выставили в битве сто кораблей против пятисот, и все греческие города вступили с неприятелем в открытую схватку. Бок о бок они разгром или армию самой огромной, богатой и могущественной империи в мире, сохранив свободу для всех греков. А теперь весь полуостров покрыт руинами и следами разрушений. Лучшие из молодых пали за тридцать лет внутренней войны. Спарта сделалась повелительницей кладбища городов и народов, ставших тенями самих себя, и, чтобы сохранять эту видимость власти, она продолжала выпрашивать деньги у варваров, своих прежних врагов. Нынешний поход знаменовал собой последний рубеж. Дошло до того, что на предприятие, почти наверняка безнадежное, бросили отборный отряд из более чем десяти тысяч лучших воинов, хотя существовала высокая вероятность того, что всех их истребят. Да что же это за город, которым они правят? И что за люди пятеро негодяев, называемых эфорами, стоящие у власти и несущие за все ответственность?

Быть может, именно так им хотелось воскликнуть, потомкам героев прежних времен, но они ограничились более разумной беседой: может случиться нечто непредвиденное, некий третий вариант развития событий, по которому ситуация выйдет из-под контроля. Такую вероятность тоже следовало предусмотреть.

Главный эфор признал справедливость этого допущения; на самом деле, его уже приняли к сведению. Поэтому военачальник регулярной армии, один из самых лучших, присоединится к войскам — у него будут четкие указания, раскрывать которые ему не положено. Речь шла о тайной миссии, и она должна была оставаться таковой любой ценой. Только когда все закончится, царям обо всем сообщат.

Для столь деликатной миссии избрали человека храброго, но также и умного и прежде всего отличающегося исключительной преданностью делу; он двинется в путь завтра, на корабле из Гития. Царям сообщат, кто он такой, лишь через шесть дней после его отправления.

Совещание вскоре закончилось, и оба царя среди ночи вернулись к себе, встревоженные и обеспокоенные. Несколько часов спустя илот разбудил спартанского посланца и сопроводил туда, где ждал конь, уже оседланный и готовый. Воин сел верхом, прикрепил рядом дорожный мешок и отправился в путь. Солнце всходило над морем, когда военачальник добрался до первых домов Гития. Военная триера, ожидавшая его, стояла на якоре, голубой флаг развевался над кормой: то был условный знак. Посланец поднялся на борт по мостику, держа коня под уздцы.

На рассвете армия покинула лагерь в Тиане, но, прежде чем двинуться в путь, Кир велел Клеарху отправить один из отрядов через другой перевал, в Тарс, крупнейший город в здешних краях, столицу Киликии. Если киликийцы окажут сопротивление, тайный отряд атакует их с запада и все будет решено. Клеарх выбрал Менона-фессалийца и отправил во главе отряда к перевалу через Тавр, который приведет его на равнину к востоку от Тарса.