Я ошиблась: персы появились вечером седьмого дня. Их было много, слишком много, они значительно превосходили нас числом.

Враги приближались, имея в своем распоряжении несколько конных отрядов, однако держались на некотором расстоянии. Они нашли наше слабое место. Преследователи знали, что у нас нет конницы и Арией не явится к нам на помощь: зачем ему это? Сама себе удивлялась: даже я уже начала думать и рассуждать как воин.

Часовые подали знак, прозвучал сигнал тревоги, и наши выстроились в боевой порядок. Греки отвечали на каждый выпад, но противник стремительно удалялся и копья не оказывали ему вреда. Зато персы наносили нам чувствительные удары: даже при отступлении удивительно метко стреляли из луков с двойным изгибом, традиционных для степных всадников. Наши, не ожидавшие такого поворота событий, получили множество ран; подстреленных пришлось укладывать на повозки. В ту же ночь приготовили большой шатер, и лекари принялись за работу. Я никогда прежде не видела подобной картины — как работают столько лекарей одновременно. У каждого нашлись остро заточенные инструменты: иглы, пинцеты, ножницы и еще какие-то приспособления, назначения которых я не знала. При свете масляной лампы они резали, зашивали, а если края раны получались неровными, подравнивали ножницами, словно куски ткани.

Меня поразила способность раненых терпеть боль. Каждый видел, что другие не стонут, не плачут, не кричат, и в определенном смысле вынужден был делать то же самое. Они закусывали кусок кожи, стискивали зубы, словно собаки, мычали, но не подавали голоса. Тяжело дышали, не размыкая челюстей. И поэтому вся их боль плескалась в глазах. Никогда уже не забуду их взгляды, полные муки.

Некоторые умирали. Я сидела рядом с одним таким воином до тех пор, пока он не испустил дух. Парень лежал голый в луже собственной крови. Его постель была пропитана ею, по земле, постепенно увеличиваясь, тоже растекалось пятно. Я протянула руку, чтобы помочь переступить последнюю черту. Человек не должен быть одинок перед мраком смерти. Кровь и грязь ничуть не умаляли его красоты, и мне казалась невероятной мысль о том, что это тело, столь совершенное и могучее, скоро превратится в безжизненный и хладный труп. Я помню его лихорадочный взгляд, а потом бледность, стремительно растекавшуюся по его лицу и конечностям. Прежде чем испустить дух, он вдруг на мгновение обрел ясность сознания и пристально посмотрел на меня.

— Кто ты? — пробормотал раненый.

— Я буду, кем ты хочешь, мальчик: твоей матерью, сестрой, невестой…

— Тогда, — ответил он, — дай мне пить. — И замер, уставившись в небо мутными, неподвижными глазами.

15

Наше продвижение превратилось в сплошную муку. Приходилось идти плотным строем, в доспехах — с восхода солнца и долго после заката. Продолжать путь налегке означало верную смерть. Конница Тиссаферна атаковала нас набегами постоянно, обстреливая из луков и пращей, чтобы обессилить воинов, а когда те пытались отвечать, отступала, но не далеко — лишь настолько, чтобы оставаться вне пределов досягаемости наших стрел. Всадники постоянно сменяли друг друга в этих стычках, а посему нам казались неутомимыми. Лишь с наступлением темноты мы получали некоторое облегчение, потому что персы боялись нас и разбивали лагерь на почтительном отдалении, дабы не оказаться застигнутыми врасплох ночью.

Однажды вечером Ксен пригласил военачальников на совет: у него появилась идея, которую он хотел изложить. Софос, Ксантикл, Тимасий, Агасий и Клеанор один за другим явились в нашу палатку; я подавала пальмовое вино, разбавленное водой. Ксен замыслил гениальный план.