— Не соглашусь, — не сдавался я. — Если накануне юбилея всплывают документы об убийстве Пушкина, может разразиться скандал международного масштаба, как вы изволили выразиться.

Критский устало развел руками:

— Уважаемый Константин Николаевич, не кажется ли вам, что ваш знакомый конспиролог хочет подчинить наш солидный фонд своим эгоистическим интересам? Его интересуют какие-то мифические бумаги, а мы-то при чем? Мне кажется, Константин Николаевич, что нас очень хитро хотят использовать в совершенно не нужной нашему фонду политической игре.

Константин исподлобья посмотрел на меня. Критский тут же уловил его взгляд и продолжил с упреком:

— Вы, Константин Николаевич, человек открытый, бесхитростный, прямодушный. Природный русак. Но нельзя же так, сударь вы мой, нельзя же так подчиняться чужому влиянию. За вами же огромные деньги, судьбы сотен людей, репутация нашего фонда, наконец! А вы, извините меня великодушно, приводите в «святая святых» чужого человека, угощаете его с утра коньяком, слушаете его бредни и верите им!

Константин покраснел и уставился в лужицу апельсинового сока на столе. Критский посмотрел на меня победно.

— Не известно еще, чьи политические интересы выражает этот молодой конспиролог…

— Свои, — сказал я, — только свои. Интересы природного русака, как вы изволили выразиться…

— Ну-ну, — не поверил мне Критский и снова взялся добивать Константина: — У нашего фонда сейчас только одна задача — во что бы то ни стало найти пропавший гарнитур! Избежать международного скандала. А вы, уважаемый Константин Андреевич, теряете драгоценное время на пустые разговоры… Я понимаю, вам это интересно, ново…

— Хорош! — хрипло сказал Константин.— Конец базару! Я не теряю зря время. Сегодня же гарнитур будет у нас! Я понятно излагаю?

— Как это? — изумился Критский.

Константин бросил на меня суровый, металлический взгляд.

— Славик назвал мне имя оценщика. Оценщику покупатель известен. Сейчас мы со Славиком поедем в антикварный магазин.

Константин встал, настежь открыл низкую дверцу и вышел в кабинет. Мы с Критским последовали за ним. Константин уже сидел за своим столом.

— Игорь Михайлович, присядьте-ка… А ты, Славик, меня в приемной подожди.

Я сидел в приемной напротив элегантной Алины и не скучал.

С ней я не сказал ни слова. Я просто смотрел на нее. Она была очень занята и поэтому не обращала на меня никакого внимания. Это очень здорово, когда женщина занята. Настоящая красота женщины проявляется, когда она не замечает, что на нее смотрят. Я смотрел на сомкнутые в коленках стройные ножки в черных ажурных чулках между тумбами письменного стола, на склоненную над бумагами головку, гладко причесанную на прямой пробор, и не мог оторваться. Красота — это форма энергии! Она приковывает к себе, как пламя костра.

Запищал зуммер. Алина сняла трубку и зажурчала по-французски, как ручеек по камушкам:

— Бонжур, месье Леон, ля-ля-ля-ля…

И тут только я вспомнил сероглазую девушку-мальчика. Мне стало стыдно. Так стыдно, будто я уже успел

изменить ей с Алиной, которая на меня и не посмотрела ни разу… Но тут же я представил себе девушку— мальчика в смятой утренней постели в обнимку с белокурым красавцем…

В приемную вышел Константин, сказал в трубку всего одно слово:

— Сегодня!

И я понял, что это он сказал про гарнитур. Успокоил француза… Из кабинета вышел непохожий на себя Критский. Смущенный, ушел в глубь коридора. А Константин положил перед Алиной бумагу и показал пальцем на меня. Я опять понял, что это был приказ о моем назначении. Алина на секунду оценила мой китайский тренировочный костюм.