— А при чем тут Пушкин? — поразился Критский.

— Его убийство вы тоже считаете неким художественно-историческим ущербом?

— Вы сказали убийство? — шепотом переспросил Критский. — Насколько мне известно, между Дантесом и Александром Сергеевичем произошла на Черной речке, если можно так выразиться, честная дуэль, при секундантах-свидетелях. Состоявшаяся после дуэли военно-судная комиссия хотя и не могла одобрить сам факт дуэли, но никаких нарушений дуэльного кодекса не нашла. Все было по-честному! Дантес, к сожалению, оказался счастливее. Он первым выстрелил…

— А ответный выстрел Пушкина? — перебил его я.

Критский долго смотрел не меня устало, а потом сказал:

— Ну да… Пушкин тоже стрелял. Пуля пробила правую руку Дантеса…

— Прижатую к груди! — я прижал свою правую руку к груди и показал пальцем. — Пуля Пушкина пробила Дантесу руку навылет. И куда же она делась дальше? Куда?

Критский шумно вздохнул:

— Она попала в пуговицу.

— Смешно! — возмутился я.

— Смешно, — согласился Критский. — Такова жизнь, юноша! Трагическое и смешное рядом.— Критский опять перешел на гекзаметр: — Злая судьба — драматург беспощадный. Драму с комедией ловко мешает она. Действительно, и горько, и смешно — пуля Пушкина попала в оловянную пуговицу на подтяжке Дантеса. Пуговица от подтяжки спасла ему жизнь! Смешно…

Я не выдержал:

— Да если бы эта пуговица была, Дантес бы показывал ее всем, как он показывал всем до конца своей жизни пробитый и окровавленный свой мундир!

Критский смотрел на меня, скептически улыбаясь.

— Неужели вы верите в пододетую под мундир Дантеса кирасу? Эта фантазия, юноша, давным-давно опровергнута.

— Кем? — не унимался я. — Вересаев верил в защитное приспособление у Дантеса! Сам Вересаев!

Критский возмущенно пожал плечами:

— Ну не мог Дантес сделать этого! Ну не мог!

— Почему?

— Он же гвардейский офицер все-таки! Вы не знаете, юноша, что значила тогда офицерская честь!

— А вы знаете? Вы были знакомы с Дантесом?! Можете поручиться за него своею честью? Можете?

Критский весело рассмеялся:

— Порой я и за себя поручиться не могу… Силен враг человеческий, силен… Где уж тягаться с ним мне одинокому, мне слабосильному…

Критский хитро погрозил пальцем:

— И вы уверены, юноша, что в наших стульях заключены секретные бумаги, открывающие миру секрет Пушкинской дуэли?

— А почему бы и нет?

— Если бы и были такие бумаги, — хитро улыбался Критский, — Геккерн бы их давно уничтожил! Ну не дурак же он был.

Тут вмешался Константин:

— А Адика за что тогда на струну подвесили?

— За что? — с интересом спросил его Критский.

Константин посмотрел на меня и сказал:

— Чтобы Адик мне покупателя не открыл.

— Допустим, — согласился Критский, — кто-то перекупил наш гарнитур. Адик его знал. Допустим. Но при чем же тут какие-то бумаги? Судари мои, все значительно проще. Кто-то набивает цену на гарнитур! Кто-то хочет продать его нам же, но значительно дороже! Тут деньги замешаны, судари мои, только деньги! Голые деньги! Сам способ убийства Адика показывает, что мы имеем дело с крутой бандитской структурой, — Критский укоризненно посмотрел на меня. — А вы, пылкий юноша, припутали в уголовщину судьбу нашего великого гения слова. Это безнравственно! Если бы действительно речь шла о каких-то бумагах, их поиском занялись бы люди серьезные, они бы никогда не опустились до кровавой уголовщины. Согласитесь, Ярослав Андреевич!

— Не соглашусь, — не сдавался я.