Охранники смотрели на меня ревниво, пока я выходил из машины. Видно, уважали своего шефа и не понимали вдруг возникшего его расположения к лоху в сером китайском тренировочном костюме и черной вязаной шапке, которого от души вырубили утром. Честно признаться, я сам этого расположения не понимал. Я боялся Белого Медведя. Ожидал от него любого сюрприза. И не напрасно, как оказалось…

Зайдя в квартиру, я бросился к своим книжным стеллажам. Надо признаться, меня самого поразило, как нагло я сформулировал Критскому свое обвинение Геккерна в убийстве Пушкина. То, что барон — человек темный, я допускал давно. Но его роли в дуэли Пушкина с Дантесом пока старался не касаться. Тема уж больно спекулятивная. Слишком много «сенсаций» в последнее время обрушили на наши головы «незави— симые следопыты». Договорились до того, что Пушкина якобы застрелил нанятый Дантесом наемный киллер, засевший во время дуэли в придорожных кустах.

Анна Андреевна Ахматова требовала запретить щелкоперам писать на «тему семейной трагедии поэта». Хотя, надо признать, сама в конце жизни нарушила свой запрет. До самой смерти работала в Комарове над книгой «Гибель Пушкина».

Честное слово, до этого дня дуэль Пушкина была для меня только частным случаем в моей «Тайной истории России». А сколько в ней было еще более загадочных, более трагических, более вопиющих убийств!… Вяземский, правда, намекал, что дуэль Пушкина как-то отразилась на международном положении России… А чувствовал ли сам Пушкин, в какую историю он попал? Чувствовал ли он, что дело идет вовсе не о «семейной трагедии»?… Именно это я должен был узнать в первую очередь!…

Я зарылся в книги и увлекся. Сколько времени прошло — я не знал. Меня отвлек Константин. Он вошел в комнату с повязанным вокруг живота махровым полотенцем.

— Славик, обедать! Или как там тебя в детстве звали?

Я даже растерялся, глядя на добродушного Белого Медведя.

— Меня звали Ивасик. А что?

— Почему Ивасик? — удивился Константин.

— Не знаю, — соврал я. — Бабушка так меня называла.

— Ивас-сик, — цыкнул фиксой Константин. — Как селедку тихоокеанскую? Я тебя буду звать Славик. Я понятно излагаю?

— Ты меня и так Славиком зовешь.

— Идем перекусим, Славик. Чем Бог послал.

Бог нам послал все, что оставалось в моем запушенном, старом холодильнике. Кусочки ветчины и колбасы, обрезки сыра, жухлую помидорину, луковицу, корку черного хлеба. Все это Константин мелко нарезал, добавил остатки тушенки со дна банки, поджарил и залил яйцами. Получилась аппетитная еда: то ли пицца, то ли селянка. Я похвалил его хозяйственность:

— Жена, наверное, тобой не нарадуется?

— Я холостяк, — отрезал Константин. — Убежденный причем!

Я хотел сказать: «Я тоже», но промолчал.

Он достал из черного дипломата квадратную металлическую фляжку, выгнутую по форме бедра, разлил коньяк по рюмкам, посмотрел на меня загадочно, подняв рюмку.

— Твое здоровье, Славик.

— Твое здоровье, Костя.

— Нет. Пьем только твое здоровье, Славик.

— Почему это мое… только?…

— Потому что ты следующий. Я понятно излагаю?

Он выпил и навалился на еду, не обращая на меня никакого внимания. И я выпил и навалился на еду. Назло ему.

— Ты не понял, что я сказал? — спросил наконец Константин.

— Понял, — ответил я.

Константин положил на стол вилку и выкидной нож, который служил ему, видно, на все случаи жизни.

— Ты что же, храбрый, что ли? Смерти не боишься, что ли? Мне Балагур рассказывал, как ты от киллеров на его катер запрыгнул весь мокрый.