Мы выпили и доели остывшее блюдо, у которого не было названия. Константин аккуратно вытер выкидной нож о кухонное полотенце и пошел к плите заваривать кофе.

— Для профессора доклад самое главное, Славик. Он сенсацию приготовил. Вся научная общественность на уши встанет! Как пахнет-то, Славик! А? Настоящий «Мокко».

Я заинтересовался:

— А в чем сенсация?

— Профессор с собой специально Жорика привез!

— Зачем?

Константин разлил по чашкам кофе и объяснил с достоинством:

— Чтобы общественность перед Жориком извинилась за его оболганного предка! Я понятно излагаю?

— За Дантеса? — вскрикнул я. — За него извиняться?!

— Дантес ни в чем не виноват, — спокойно объяснил Константин, прихлебывая «Мокко».

— Как не виноват? Он Пушкина убил!

— На дуэли. По-честному. Он же не повесил Пушкина на струне… Мужские разборки тогда кончались дуэлью. Кодекс чести. В чем Дантес виноват? Его Александр Сергеевич вызвал. Он вышел. И ему повезло…

— Дантес сам вызвал! — вздохнул я. — Убил Пушкина — и не виноват?

Константин сказал торжественно:

— Любовь не бывает виноватой.

— Какая любовь? — не понял я.

— Дантес любил Натали. И она его любила. Профессор нашел ее письма Дантесу. Вот такая «семейная история». Очень нежные письма, Славик…

— Не может быть!

Константин уставился на меня глазами цвета «металлик».

— Я похож на идиота? Наш фонд оплачивает всю поездку французов. Стал бы я без реальных документов такие деньги швырять? Профессор письма Натали обещает продать моему фонду.

Он начал мне рассказывать про сенсационные письма Натали, про дорогие графологические экспертизы, доказывающие их подлинность. Я не слушал его.

— Подожди! Я тебе что-то покажу.

Я выскочил в комнату, схватил со стола раскрытую книгу, вернулся и хотел зажечь свет. Стало уже темно.

— Не включай! — крикнул Константин. — Не надо света!

Я не обратил внимания на его крик, но свет не включил. Я подсел поближе к окну и нашел в книге нужную страницу.

— Слушай внимательно, Костя! Это письмо Пушкина Бенкендорфу!

Я, волнуясь, начал читать:

— «Граф! Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить вашему сиятельству о том, что недавно произошло в нашем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от ино— странца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, подозревая гнусность, их ко мне не переслали…»

— К чему ты это?, — оборвал меня Константин.

— Подожди! Сейчас поймешь. Вот самое главное… «Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества!»

— Ну и что?

— Какая тут любовь?! Какая «семейная история»?! «До сведения правительства и общества!» Ты понимаешь, Костя?

Константин посмотрел в окно на дом Пушкина и пожал плечами.

— Не понимаю. Излагай.

Меня даже заколотило.

— Ты же не думаешь, что Пушкин какой-нибудь стукач?! Или выживший из ума пенсионер?!

— Кончай дергаться, советник! Говори яснее.