— Ты перебивай, только когда неясность. Я понятно излагаю?

— Извини.

— Там же я понял, что Покупатель настроен решительно. Два трупа в одно утро. И третий будет. И этим третьим будешь ты!

Я не выдержал:

— Как ты это понял?

— Когда Миша посмотрел на тебя. Помнишь, как он смотрел, когда я тебя ему представил: «Это мой советник»? Помнишь? Помнишь, как он пробурчал: «Советник? Ну-ну». Он-то отлично знает моего насто— яшего советника по культуре доктора искусствоведения Игоря Михайловича Критского. Мою правую руку…

Константин пристально посмотрел на меня. Но я промолчал. И Константин, улыбнувшись, продолжил:

— Миша сразу понял, что ты тот «советник», о котором ему Анатолий Самойлович рассказывал… Оценщик, с которым вы вместе мебель на Большой Морской смотрели…

Константин так внимательно на меня поглядел, что я просто обязан был спросить:

— Что он мог про меня рассказать?

— Многое. Во-первых, когда оценщик от радости стул уронил…

— Почему от радости?

— Да потому, что неожиданно нашел именно тот гарнитур, который им давно Покупатель заказал. Он ужасно обрадовался… И вдруг ты подходишь и оттираешь его плечиком от стула… И на медную бирку смотришь…

— Ну и что?

— А то, что Покупатель их сурово предупредил, что покупку нужно держать в полном секрете… Анатолий Самойлович испугался…

— Чего он испугался?

— Это мы сейчас с тобой поймем. Не торопись…

Я замолчал. А он продолжал меня огорошивать:

— Анатолий Самойлович вообще не пьет. Не пил, извини… А тут вдруг с тобой, с мальчишкой, идет в вонючую забегаловку рюмку тяпнуть. Странно, правда, Славик? Но еще более непонятно для меня то, что он тебе «Толей» представился… «Толей» его только друг детства зовет — его директор… Делаем вывод — Анатолий Самойлович тебя очень испугался, Славик…

— Не понимаю, — начал я.

Но Константин не дал мне договорить:

— Не мог Анатолий Самойлович простому мальчишке «Толей» представиться… и пить с ним не мог…

— Он пил, — нехотя признался я. — И не одну рюмку. Мы с ним бутылку усидели.

— Да ты что? — откинулся на спинку стула Константин. — Целую бутылку? Значит, вы с ним долго сидели?

Я вспомнил тот синий зимний вечер, столик на двоих у огромного окна бывшего магазина, седую склоненную голову оценщика.

— Да… часа два, наверное, сидели…

— Часа два,— мрачно констатировал Константин. — И о чем же вы с ним говорили так долго?

— О бароне…

— О каком бароне? — насторожился Константин.

— Об этом… Геккерне… чей гарнитур-

Константин долго смотрел на меня, улыбаясь. Влажно блестела фикса.

— Что ж ты молчал, падло?

Я рассердился:

— Да мне-то что?! Да мне-то какое дело до этого старого педераста!

Константин опять насторожился:

— Это ты про кого?

— Про барона.

— Он разве педерастом был?

В свое оправдание я не пожалел барона:

— А как же! Когда барон Дантеса усыновил, весь Петербург об этом шептался…

— Значит, и Дантес педераст? — осторожно спросил Константин.

— А как же!

— А что ж Наталья Николаевна? Не знала об этом что ли?

— Не знаю. Дантес был красавец.

— Облом! — тихо сказал Константин.— Кому же она нежные письма писала? Кого любила?! За что я деньги плачу?

Я обрадовался, что разговор ушел с его непонятных мне подозрений.