— А как же! — засмеялся «кардинал». — За стулья он вам заплатил. Пусть теперь нам за бумаги заплатит!

— Ладно, — кивнул Константин. — Мы вас с советником в машине подождем. Пошли, Ивас-сик.

Я уже хотел встать.

— Извините, — положил мне руку на плечо «кардинал». — Советник останется здесь.

— Это еще зачем? — удивленно спросил Константин.

— Нам у него кое-что выяснить надо, — ласково улыбался мне «кардинал». — Консультация, так сказать.

По его части. За консультацию ему отдельно заплатим. Очень хорошо заплатим.

Константин убрал его руку с моего плеча.

— Без советника я никуда не поеду. Я понятно излагаю?

Не знаю, как бы все обернулось дальше, не знаю… Константин был настроен очень серьезно. Он бы ни за что не ушел без меня. Была бы драка, перестрелка, все что угодно, но без меня он бы никогда не ушел. Я это понял по его металлическому взгляду. Я гордился им…

Распахнулась дверь. В дверях стояла она в белом коротком, выше колен, вечернем платье.

— Похожа я на белую ночь? — спросила она сначала у всех.— Похожа? На белую ночь… Ну, скажи мне, Костик…

И шаровая молния покатилась на Константина…

Константин вдруг зачем-то начал хлопать себя по карманам кожаной куртки. Достал из правого кармана ригельный ключ от моей квартиры, не глядя на меня, протянул его мне.

— Держи, Ива-сик…

И пошел к ней навстречу…

Бесконечность

Загадочный Юрик со странными глазами проводил меня через двор во флигель над гаражами. Когда они уезжали, я сам слышал, как «кардинал» велел ему проводить меня в «гостевую». Не похоже, что в этом флигеле принимали они своих гостей. Узкий коридор с выкрашенными «слоновкой» стенами хотя и выглядел чистенько, опрятно, но скорее напоминал коридор какого-то общежития. Узкие лампы дневного света, белые двери налево и направо, титан-кипятильник на табуретке в торце коридора у глухой стены.

Юрик открыл среднюю дверь направо, распахнул ее передо мной.

— Сюда, пожалуйста.

Он сказал это вежливо, но по его тону я понял, что флигель этот — даже не общежитие, а тюрьма. Их собственная, частная, маленькая тюрьма. Но мне уже было все равно. Я так устал за эти кошмарные дни, за эти бессонные ночи, что, увидев за дверью застеленную койку, я, как усталый конь в конюшню, тупо шагнул в свою камеру.

Юрик включил свет. И я увидел, что комната эта если и была камерой, то довольно комфортной. Мрачно чернел в углу экран телевизора, в другом углу белел холодильник. Я опустился на койку и ждал, когда Юрик уйдет. Но он все стоял в дверях. Я поднял голову и увидел его презрительную улыбку. Я не понял, за что он меня так презирает.

— Выпить хотите? — спросил он многозначительно.

И тогда я понял за что. Пересиливая дремоту, я сказал:

— Конечно, родной! Конечно!

Нужно было держать репутацию, несмотря на одолевавший меня сон. Юрик прошел в угол и щелкнул дверцей холодильника. Он выставил на маленький столик у кровати начатую бутылку «Смирновской», открытую банку лосося в собственном соку и картонный пакет апельсинового сока. Из узкого шкафчика у дверей достал два фужера, вилку и черствую горбушку хлеба.

— Завтрак туриста, — сказал я ему.

Он, кажется, обиделся.

— Извините. Уже очень поздно. На кухне никого. Горячего ничего не могу предложить.

Я подсел к столу и набулькал в фужер граммов сто.

— Твое здоровье, родной. Иди отдыхай. Я тебя не задерживаю.

Но он не ушел, он смотрел на меня с еще большим презрением. Тогда я выпил и занюхал черствой горбушкой.